Есть один приём, который внешне выглядит очень благородно.
Говорят:
мы не против народа,
мы против его государства.
На первый взгляд — вполне разумное различение. Конечно, народ нельзя полностью отождествлять с властью. Ни один народ не сводится к своему правительству, своей бюрократии, своей элите, своим временным политическим ошибкам.
Но есть момент, когда это различение превращается уже не в трезвую мысль, а в оружие.
Народ без права на государственную волю
Опасность начинается там, где народу оставляют только «душу», «культуру», «страдание», «будущую миссию», но отнимают право на историческое действие.
Русский народ признают духовно глубоким.
Русскую культуру могут даже восхвалять.
Русскую литературу будут цитировать.
Русское страдание назовут великим.
Русскую душу объявят загадочной и почти мистической.
Но как только Россия начинает действовать как государство, защищать свои интересы, собирать своё пространство, отвечать на внешние вызовы, — тут же говорят: нет, это не настоящий русский народ. Это государство. Это власть. Это имперская оболочка. Это насилие над самим народом.
И вот здесь надо быть очень внимательными.
Потому что такая схема не освобождает народ. Она делает его исторически бесправным.
Где здесь проблема у Штайнера
У Штайнера эта линия тоже присутствует.
Он высоко говорит о будущем русского народа, о его духовной восприимчивости, о его особой задаче в грядущем развитии человечества. Но при этом русское государство у него слишком часто оказывается чем-то чуждым самой русской душе.
Русский народ — глубокий, будущий, духовный.
Русское государство — полицейское, искажающее, чуждое, внешнее.
Русская интеллигенция — подлинна прежде всего тогда, когда она страдает от власти.
Русская политическая воля — почти всегда подозрительна.
Но разве это полноценное признание русского народа?
Нет. Это признание без субъектности.
Русскому народу как бы говорят: вы велики в душе, велики в будущем, велики в страдании, велики в мистическом ожидании. Но когда вы действуете через собственную государственную историю — это уже не вы.
А кто тогда имеет право решать, где настоящий русский народ, а где ненастоящий?
Западный публицист?
Австрийский социалист?
Немецкий духовный мыслитель?
Русский оппозиционный интеллигент?
Или всё-таки сам русский народ в своей сложной, противоречивой, тяжёлой исторической судьбе?
Государство нельзя обожествлять
Конечно, из этого не следует, что государство надо обожествлять.
Русская история слишком хорошо знает, как государство может подавлять личность, душить свободу, давить мысль, ломать судьбы. Русский человек не должен превращать государство в идола. Это было бы духовной ошибкой.
Но другая ошибка не меньше.
Нельзя и отрывать народ от его государства так, будто государство всегда есть только насилие над народом.
Для России государство было не только аппаратом принуждения. Оно было ещё и формой исторического собирания, защиты огромного пространства, удержания многонационального мира, сопротивления внешнему давлению, организации общей судьбы.
Можно критиковать власть.
Можно спорить с государством.
Можно говорить о его ошибках.
Но нельзя заранее объявлять всякую русскую государственную волю чуждой русскому народу.
Это уже не критика. Это лишение народа права быть историческим субъектом.
Народ и государство: не одно и не враги
Мне кажется, здесь нужна более зрелая формула.
Народ и государство не одно и то же.
Но народ и государство не обязательно враги.
Государство может искажать народную судьбу.
Но оно может и защищать её.
Народ может страдать от власти.
Но он может и сознательно поддерживать государство, если видит в нём защиту, порядок, правду, исторический смысл.
Русский народ не является безвольной жертвой собственного государства. Это слишком удобная схема для тех, кто хочет говорить от имени русского народа против самой России.
Русская история гораздо сложнее.
В ней есть и насилие государства над человеком.
И жертвенное служение государству.
И народная поддержка сильной власти.
И бунт против неправды.
И любовь к державе.
И тоска по правде, которая выше любого государства.
Вот эту сложность и надо удержать.
Почему это важно для русской антропософии
Русская антропософия не может строиться на постоянном подозрении к русской государственности.
Если мы признаём за русским народом духовную миссию, мы должны признать и его право на историческое действие. Не безошибочное, не святое, не непогрешимое, но своё.
Иначе получится странная картина: русским разрешают быть народом будущего, но не разрешают быть народом истории.
Разрешают иметь душу, но не волю.
Разрешают страдать, но не действовать.
Разрешают ждать шестую культурную эпоху, но не защищать своё настоящее.
Разрешают быть объектом духовного толкования, но не субъектом собственной судьбы.
Такой подход для меня неприемлем.
Главная мысль
Различать народ и государство необходимо. Но противопоставлять их механически — опасно.
Особенно когда речь идёт о России.
Потому что за внешне гуманной фразой «мы не против русского народа, мы против русского государства» слишком часто скрывается другое:
мы признаём русскую душу,
но не признаём русскую волю;
мы уважаем русскую культуру,
но отрицаем русскую субъектность;
мы сочувствуем русскому народу,
но хотим говорить за него против его собственной истории.
Русская антропософия должна быть достаточно зрелой, чтобы увидеть эту подмену.
Народ не сводится к государству.
Но и государство не всегда является врагом народа.
Русская судьба раскрывается не в искусственном разрыве между народом и государством, а в трудном поиске их нравственного, правового и духовного согласования.