VI. Применил ли Штайнер собственный критический метод к самому себе?
Мы подошли к точке, где отдельные проблемы начинают складываться в одну.
В первой публикации мы увидели раннего Штайнера, который чрезвычайно остро описывает механизм отчуждения идеи.
Человек создаёт духовное содержание, переносит его вовне, наделяет самостоятельным бытием, а затем начинает подчиняться собственному произведению.
Именно так Штайнер объяснял религиозное сознание, платоновский мир идей, гегелевский мировой дух и вообще склонность человека превращать содержания собственного духа в независимые метафизические сущности.
Во второй публикации эта критика получила положительное продолжение в «Философии свободы».
Человек становится свободным тогда, когда не позволяет внешнему закону — религиозному, общественному, нравственному или философскому — заменить собственную деятельность мышления.
В третьей публикации мы увидели, каким образом сам Штайнер позднее связал эту философию с духовной наукой.
Свободное мышление должно было развиться в имагинацию, инспирацию и интуицию.
В четвёртой возник главный вопрос:
каким образом отличить собственное внутреннее духовное содержание от восприятия объективной духовной реальности?
И мы обнаружили, что Штайнер предлагает множество условий подготовки сознания, но значительно менее ясный независимый критерий истинности конкретного духовного сообщения.
Наконец, в пятой публикации мы попытались проверить его метод там, где духовная схема сталкивается с независимой исторической действительностью — на примере России.
Именно здесь проблема стала особенно острой.
Теперь можно задать вопрос непосредственно самому Штайнеру:
Применял ли он к собственным духовным сообщениям тот же критический стандарт, который применял к другим философским и метафизическим системам?
У Штайнера существовала критика — но существовала ли самокритика?
Это различие принципиально.
Штайнер обладал чрезвычайно развитой способностью критиковать чужие мировоззрения.
Он обнаруживал скрытые предпосылки.
Видел противоречия.
Различал живое мышление и готовую систему.
Критиковал религиозный догматизм.
Отвергал слепую веру в авторитет.
В «Эгоизме в философии» он показывает, как легко человек принимает содержание собственного духа за нечто объективно существующее.
В «Философии свободы» он требует, чтобы человек не подчинялся готовой мысли только потому, что она дана традицией или авторитетом.
Позднее он предупреждает духовного ученика об опасности фантазии, галлюцинации, желаний и субъективных образов.
То есть критическое сознание у Штайнера несомненно присутствует.
Но критическое мышление и критическая саморефлексия — не одно и то же.
Можно чрезвычайно точно видеть ошибки других и оставаться гораздо менее чувствительным к предпосылкам собственной системы.
Именно это, как мне кажется, произошло со Штайнером.
Как выглядел бы настоящий механизм самокритики?
Представим, что духовный исследователь получает определённое содержание.
Например:
русский народ по своей духовной природе антиполитичен.
Если исследователь действительно действует критически, после этого должны возникнуть вопросы:
Что именно я воспринял?
Что в этом сообщении является непосредственным переживанием, а что — моей интерпретацией?
Какие культурные и философские предпосылки могли повлиять на толкование?
Какие факты могли бы показать, что моя интерпретация ошибочна?
Как я поступлю, если действительность систематически будет противоречить полученной схеме?
И, наконец, самый трудный вопрос:
При каких условиях я скажу: моё духовное восприятие или его интерпретация были ошибочными?
Вот этот последний вопрос и является настоящим тестом на наличие самокритической методологии.
Возможность ошибки должна быть встроена в метод
Любой серьёзный способ познания предполагает возможность ошибки.
Физик может ошибиться.
Историк может неверно прочитать источник.
Врач может поставить неправильный диагноз.
Философ может исходить из скрытой предпосылки.
Научность начинается не с отсутствия ошибок.
Она начинается с создания механизмов, которые позволяют обнаружить собственную ошибку.
Поэтому недостаточно сказать:
исследователь должен быть честным;
или:
он должен очистить сознание от субъективности.
Человек может быть абсолютно искренним и ошибаться.
Он может быть дисциплинированным.
Образованным.
Интеллектуально сильным.
И при этом принимать интерпретацию за факт.
История мысли предоставляет огромное количество подобных примеров.
Следовательно, настоящий критический метод должен содержать не только правила подготовки исследователя, но и процедуру опровержения результатов исследования.
Но где у Штайнера находится такая процедура?
Именно здесь я вижу проблему.
Штайнер подробно говорит о развитии органов духовного восприятия.
Он описывает медитацию.
Концентрацию.
Контроль мышления.
Контроль воли.
Эмоциональное равновесие.
Имагинацию.
Инспирацию.
Интуицию.
Он обсуждает опасности фантазии и иллюзии.
Но значительно труднее найти у него примеры другого типа:
«Ранее я сообщил это как духовный факт, но дальнейшее исследование показало, что я ошибался».
Или:
«Я смешал непосредственное восприятие со своей интерпретацией».
Или:
«Факты заставили меня отказаться от первоначальной духовной схемы».
Само отсутствие таких формулировок ещё ничего окончательно не доказывает.
Но для человека, который на протяжении десятилетий сообщает огромный массив чрезвычайно сложных сведений о сверхчувственной действительности, их почти полное отсутствие выглядит методологически значимым.
Чем сложнее знание, тем больше должно быть исправлений
Представим объём утверждений Штайнера.
Космическая эволюция.
Сатурн, Солнце, Луна, Земля.
Ангельские иерархии.
Люциферические и ариманические существа.
Кармические взаимосвязи.
Прошлые инкарнации исторических личностей.
Жизнь между смертью и рождением.
Духовные задачи народов.
Культурные эпохи.
Будущие состояния человечества.
Конкретные духовные причины исторических событий.
Перед нами огромная система чрезвычайно специфических утверждений.
Если она действительно возникала в результате исследования, естественно ожидать, что исследователь иногда будет пересматривать выводы.
Чем сложнее предмет, тем больше возможностей ошибиться.
Но если система только расширяется и почти никогда принципиально не корректируется, возможны два объяснения.
Первое:
исследователь достиг настолько совершенного метода восприятия, что практически не ошибался.
Второе:
сама методология плохо обнаруживала собственные ошибки.
С точки зрения критического метода второе объяснение требует не меньшего внимания, чем первое.
Самая опасная ошибка — смешение восприятия и интерпретации
Мне кажется, именно здесь находится одна из центральных проблем Штайнера.
Допустим, он действительно переживал необычные состояния сознания.
Допустим даже, что часть этих переживаний имела объективный духовный источник.
Из этого всё равно не следует, что интерпретация переживания автоматически была столь же объективна.
Можно пережить нечто реальное — и ошибочно назвать его.
Можно правильно воспринять определённое качество — и неверно определить его происхождение.
Можно получить чрезвычайно сильное внутреннее впечатление — и вписать его в существующую философскую или культурную схему.
Поэтому необходимо постоянно различать:
1. переживание;
2. интерпретацию переживания;
3. онтологическое утверждение о реальности.
Но у Штайнера эти уровни нередко оказываются соединены.
Он сообщает не просто:
я пережил определённый образ или духовное качество.
Он сообщает:
это действие такого-то духовного существа;
этот народ имеет такую-то духовную миссию;
эта историческая личность была ранее такой-то индивидуальностью;
такое событие связано с такой-то сверхчувственной закономерностью.
То есть интерпретация сразу приобретает статус духовного факта.
Россия показывает именно эту проблему
Поэтому пример России оказался для нас столь важным.
Не потому, что ошибка Штайнера в одном историческом вопросе автоматически опровергает всю антропософию.
А потому, что здесь можно наблюдать сам процесс построения знания.
Штайнер имеет широкую духовную типологию:
Запад — Центр — Восток.
Русский Восток получает определённую сущность и будущую миссию.
Затем история России интерпретируется исходя из этой схемы.
Когда факты соответствуют ей — они становятся подтверждением.
Когда факты противоречат — появляется возможность объявить их неподлинным выражением русской сущности.
Иными словами, сама духовная схема начинает решать, какие факты имеют право представлять объект.
Именно это я назвал бы насилием схемы над действительностью.
Не в эмоциональном, а в методологическом смысле.
Исследователь уже не спрашивает:
что Россия показывает мне о себе?
Он спрашивает:
где в России проявляется та духовная сущность, которую я уже знаю?
Это два различных типа познания.
Здесь происходит переворот отношения между фактом и теорией
В нормальном исследовании действует приблизительно такая последовательность:
факт → интерпретация → теория.
Теория должна организовать факты.
Но факты сохраняют право изменить теорию.
В самозащищающейся системе происходит обратное:
теория → классификация фактов → подтверждение теории.
То, что не соответствует теории, объявляется случайным, поверхностным, искажённым или неподлинным.
Тогда система приобретает почти абсолютную устойчивость.
Но цена этой устойчивости — потеря возможности учиться у действительности.
Именно такой риск я вижу у позднего Штайнера.
Парадокс особенно силён именно из-за раннего Штайнера
Если бы подобную систему создал мыслитель, никогда не занимавшийся проблемой отчуждения, противоречие было бы гораздо менее интересным.
Но ранний Штайнер сам прекрасно описал механизм:
человек создаёт духовное содержание → приписывает ему объективное самостоятельное существование → затем подчиняет ему действительность и самого себя.
Именно за это он критиковал религию, Платона, Гегеля и другие формы метафизики.
Поэтому позднему Штайнеру требовалось особенно строго доказать:
почему его собственная духовная система не является очередным случаем того же процесса?
Ответ:
«потому что теперь речь идёт не об идее, а о духовном восприятии»
сам по себе недостаточен.
Ведь именно различие между объективным восприятием и онтологизированной внутренней идеей и требовало независимого критерия.
Критика чужой метафизики оказалась сильнее самокритики собственной
И здесь я прихожу к предварительному выводу.
Штайнер обладал развитым критическим мышлением.
Но его критический метод работал асимметрично.
К чужой системе он задавал вопрос:
не является ли эта высшая сущность вынесенным наружу содержанием человеческого духа?
К собственной системе вопрос превращался в другой:
каким образом правильно очистить сознание, чтобы воспринимать объективную духовную реальность?
То есть возможность ошибки переместилась.
У других ошибка могла лежать в самой онтологии.
У Штайнера — преимущественно в недостаточной подготовке воспринимающего субъекта.
Это очень важное различие.
Потому что оно постепенно делает саму антропософскую онтологию защищённой от радикального сомнения.
Можно ошибочно увидеть.
Можно фантазировать.
Можно быть недостаточно подготовленным.
Но значительно труднее поставить вопрос:
а что, если сама система категорий, через которые интерпретируется духовный опыт, ошибочна?
Именно здесь критическое мышление должно было бы сделать ещё один шаг
Настоящая самокритика духовной науки потребовала бы признать:
я могу правильно переживать и неверно интерпретировать;
я могу принимать собственную философскую схему за структуру духовной действительности;
мой культурный фон может влиять на содержание духовных сообщений;
несколько духовных исследователей могут получить разные результаты;
факт может опровергнуть мою духовную интерпретацию;
авторитет духовного опыта не освобождает его от критической проверки.
И самое главное:
Штайнер тоже может ошибаться.
Не только в случайной фразе.
Не только в датировке.
Не только потому, что стенографист плохо записал лекцию.
А именно как духовный исследователь.
Без этого предположения критическая методология невозможна.
Но тогда меняется сам статус антропософии
Если допустить реальную возможность ошибки Штайнера, его тексты перестают быть картой духовной реальности.
Они становятся исследовательским материалом.
Это огромное изменение.
Тогда утверждение:
«Штайнер сказал, что…»
перестаёт завершать дискуссию.
Наоборот, оно становится её началом.
Мы можем спросить:
На каком основании?
Какой тип опыта стоит за утверждением?
Что здесь является наблюдением, а что интерпретацией?
Какие существуют альтернативные объяснения?
Что могло бы опровергнуть эту конструкцию?
Соответствует ли она известным фактам?
Получали ли независимые исследователи сходные результаты?
Только тогда антропософия действительно начинает становиться тем, чем называл её сам Штайнер:
исследованием.
Возможно, именно здесь проходит настоящая граница между Штайнером и антропософией
Есть определённый парадокс.
Чтобы оставаться полностью верным системе Штайнера, приходится принимать многие его духовные сообщения как результаты более высокого познания.
Но чтобы оставаться верным импульсу свободного мышления раннего Штайнера, необходимо сохранить право поставить под сомнение даже самые фундаментальные элементы этой системы.
Получается:
верность Штайнеру как авторитету может вступить в противоречие с верностью Штайнеру как философу свободы.
И это уже проблема не только самого Штайнера.
Она переходит к его последователям.
Что произошло после смерти Штайнера?
После смерти исследователя остаётся огромное наследие.
Сотни циклов лекций.
Тысячи духовных утверждений.
Разработанная терминология.
Космология.
Антропология.
Христология.
Историософия.
Кармические исследования.
Социальные идеи.
И здесь возникает новый риск.
То, что у самого Штайнера хотя бы претендовало быть результатом живого индивидуального исследования, у последующих поколений уже не может возникнуть тем же путём автоматически.
Они получают его готовым.
И тогда начинает происходить именно тот процесс, который ранний Штайнер описывал как отчуждение:
живая мысль конкретного человека → текст → учение → система → внешний авторитет.
Парадокс достигает завершения.
Философ, который призывал человека освобождаться от власти отчуждённых идей, сам становится источником системы идей, которой последующие поколения могут начать подчинять собственное мышление.
Это уже следующая глава нашей истории.
Поэтому следующая публикация будет называться:
Штайнер против Штайнера. VII. Современная антропософия как отчуждённая форма идей Штайнера
Там вопрос будет стоять уже не о том, ошибался ли Штайнер.
А о другом:
что происходит с живым методом, когда результаты индивидуального исследования превращаются в наследуемую систему готовых истин?