Соборность — одно из самых глубоких слов для понимания России.
Но это слово легко истолковать поверхностно.
Соборность — не коллективизм.
Она не означает растворение личности в народе.
Её нельзя сводить к подчинению человека государству.
Это не обязанность думать «как все».
И уж тем более это не внешнее единство, созданное давлением власти.
Подлинная соборность — это свободное духовное единство людей перед высшей истиной.
В таком единстве человек не исчезает, а становится глубже.
Личность не подавляется, а раскрывается в любви.
Народ не превращается в массу, а становится живым духовным целым.
Именно поэтому соборность так важна для понимания русской истории.
Соборность как основа русской души
Русская душа с самого начала тяготела не к изолированному индивидуализму, а к переживанию общего целого. Род, община, земля, вера, храм, княжеская дружина, монастырь, народное стояние, артель, приход, братство, земский мир — всё это были разные формы, через которые русский человек учился жить не только «я», но и «мы».
Однако это «мы» не всегда было зрелым.
На ранних ступенях русской истории соборность чаще проявлялась через душу ощущающую: через кровную близость, общинность, чувство земли, родовую память, веру, святыню, общую боль и общую опасность.
В Киевской Руси соборность ещё не стала осознанной идеей. Она жила как церковно-народное чувство: один храм, одна вера, одна княжеская и летописная память, одно переживание Руси как христианского мира.
После монгольского нашествия соборность становится силой выживания. Когда внешняя форма была разрушена, народ должен был удержаться внутренне: через православие, монастыри, память, терпение, молитву и общую судьбу.
Особенно ясно эта соборная сила проявилась в эпоху Сергия Радонежского. Сергий не создавал политической программы. Он собирал русскую душу духовно. Его подвиг был не в том, что он дал Руси внешнюю силу, а в том, что он помог ей обрести внутреннюю собранность.
Вокруг монастыря, молитвы, старчества, смирения и труда рождался иной тип единства — не только государственный, но духовный.
Москва, государство и опасность подмены соборности
Москва затем дала соборности государственную форму.
Собирание земель, борьба с раздробленностью, идея единого православного царства — всё это было необходимо для исторического выживания России. Но именно здесь возникает опасность: соборность начинает всё больше смешиваться с государственностью.
Живое духовное единство народа может быть подменено внешней вертикалью власти.
Когда государство служит соборности, оно способно стать органом исторического собирания.
Но если государство начинает считать себя самой соборностью, начинается искажение.
Тогда вместо свободного духовного единства появляется административное единство. На место соборной любви приходит послушание. Народное согласие заменяется принуждением. Живое церковное тело превращается в государственно-церковную форму.
Трагедия раскола XVII века показала, насколько болезненно для России столкновение формы и живой религиозной совести.
Реформа Никона была не просто обрядовым спором. В ней обнаружился страшный вопрос: что является основой единства — внешняя церковно-государственная форма или внутренняя верность святыне?
Старообрядчество было, конечно, не только правотой. В нём были жёсткость, замыкание и трагическая неспособность выйти к более широкому церковному сознанию. Но вместе с этим в старообрядческой боли звучал подлинный страх русской души: соборность может быть разрушена сверху, административно, без внутреннего согласия народа.
Петровский разрыв и возвращение темы соборности
Позже, в эпоху Петра, Россия получила мощный удар по старой соборности.
Пётр создал государственную форму нового типа. Он открыл Россию Европе, усилил государство, армию, управление, науку и технику. Но вместе с этим русская соборная жизнь была надломлена. Народ, церковь и государство оказались соединены уже не органически, а через принуждение имперской формы.
С этого момента в России всё сильнее растёт внутренний разрыв: между народом и образованным слоем, между церковной памятью и европейской рациональностью, между соборной глубиной и государственным механизмом.
Именно поэтому в XIX веке тема соборности вновь становится центральной.
Славянофилы почувствовали, что Россия не может быть понята через западный индивидуализм. В православии и общине они увидели особый принцип жизни: не механическое общество индивидов, связанных договором и правом, а живое единство людей, соединённых верой, любовью и внутренним согласием.
Но и славянофильская идея соборности нуждалась в очищении.
Слишком легко было превратить её в идеализацию народа. Слишком соблазнительно было сказать: Запад — рассудочный и мёртвый, Россия — соборная и живая. Однако подлинная соборность не может быть предметом национальной гордости. Она требует самокритики.
Если в народе есть соборность, значит, есть и ответственность за её искажения.
Соборность может выродиться в стадность.
Иногда она становится общинным давлением.
В иной ситуации она рождает страх выделиться.
Нередко под её именем возникает подозрение к личности.
Порой она превращается в поклонение «общему мнению».
А в худшем случае соборность начинают использовать для оправдания власти от имени народа.
Поэтому соборность должна пройти через душу сознательную.
Она не может остаться только стихийным народным чувством.
Подлинная соборность будущего должна быть не досознательной, а сознательной.
Это значит: человек должен входить в общее не потому, что он не умеет быть собой, а потому, что он свободно нашёл в другом человеке брата.
Соборность и православное понимание спасения
Здесь открывается связь соборности с православным учением о спасении.
В православии спасение не мыслится как одинокое юридическое оправдание отдельного человека. Спасение — это вхождение человека в жизнь Церкви, в Тело Христово, в таинственную связь со Христом и с другими людьми.
Человек спасается не как изолированная единица.
Он спасается в любви.
Через молитву.
Через покаяние.
В причастии.
В церковном общении.
В несении тягот другого.
В памяти святых.
В ответственности за ближнего.
Православное спасение имеет соборную природу.
Это не означает, что личность исчезает. Напротив, личность раскрывается именно тогда, когда перестаёт быть замкнутой самостью.
Обожение — не индивидуальное духовное самоусовершенствование ради собственного величия. Это преображение человека в любви, в причастности Богу и людям.
Вот почему русская нравственность так часто связана с совестью перед другим.
Не только: «я прав».
А прежде всего: «не виноват ли я перед братом?»
Не только: «я спасаю свою душу».
Глубже звучит другой вопрос: «могу ли я спасаться, если рядом страдает другой?»
Не только: «я имею право».
Русская нравственная интонация спрашивает: «несу ли я любовь и ответственность?»
Эта интонация не всегда формулируется ясно. Часто она противоречива. Но в глубине русской культуры постоянно звучит вопрос: может ли человек быть правым один, если целое страдает?
Отсюда — сострадание.
Отсюда — жалость.
Отсюда — тема вины перед всеми.
Отсюда — образ праведника.
Отсюда — русская литература с её мучительным нравственным судом.
Именно отсюда рождается невозможность свести человека только к закону, пользе, успеху или праву собственности.
Русская соборность связана не только с народом, но и с совестью.
Она говорит: человек не завершён в себе. Он существует перед Богом, перед другим, перед народом, перед историей, перед умершими и будущими поколениями.
Советская подмена соборности коллективизмом
В XX веке соборность пережила страшную подмену.
Советская эпоха взяла соборную интуицию русского народа — готовность жить общим, жертвовать собой, строить большое целое, нести братство народов — и перевела её в идеологическую форму коллективизма.
Коллективизм похож на соборность внешне.
Но внутренне это разные вещи.
Соборность свободна и духовна.
Коллективизм организован и идеологичен.
Соборность соединяет личности в любви.
Коллективизм подчиняет индивида системе.
Соборность стоит перед Богом.
Коллективизм стоит перед партией, государством или исторической необходимостью.
И всё же даже в советской форме полностью не исчезла живая русская способность к общему подвигу. В Великой Отечественной войне, в жертвенности народа, в братстве фронта, в готовности стоять не только за себя, но за всех, вновь проявилась древняя соборная сила.
Однако и здесь необходимо различение: одно дело — народная жертвенность, другое — государственная идеология, которая часто использовала эту жертвенность.
Современная задача русской соборности
Сегодня Россия снова стоит перед вопросом соборности.
Можно ли быть народом, не превращаясь в массу?
Возможно ли сильное государство, которое не подавляет личность?
Способна ли Россия хранить православный центр, не унижая другие народы и традиции?
Как говорить о братстве, не превращая его в право старшего командовать младшими?
Может ли соборность быть свободной, а не приказной?
Вот это и есть главный вопрос души сознательной.
Соборность души ощущающей — это естественная общность крови, земли, веры, боли и памяти.
На уровне души рассудочной она становится государственной, церковной, правовой и культурной формой общего целого.
Но соборность души сознательной — это уже свободное братство личностей, которые не растворяются друг в друге, а сознательно соединяются в любви, ответственности и истине.
Именно такая соборность нужна России.
Не старая общинная нерасчленённость.
Не имперская вертикаль.
Не советский коллективизм.
Не административное единство.
Не национальный миф.
А зрелая духовная соборность, в которой личность не подавляется, а раскрывается; народ не обожествляется, а становится ответственным; государство не заменяет душу, а служит её развитию; православие не превращается в идеологию, а остаётся путём трезвления, любви и обожения.
Соборность как путь к самодуху
Русская соборность должна стать сознательной.
Ей предстоит соединить три начала:
глубину народной души;
ясность исторической формы;
свободу личного духовного «я».
Только тогда Россия сможет преодолеть свои главные крайности: либеральное распадение на отдельных индивидов и государственный авторитаризм, подавляющий личность ради порядка.
Между этими крайностями стоит христианский центр.
В этом центре человек свободен, но не одинок.
Он личность, но не самость.
Он часть народа, но не винтик.
Он верен традиции, но способен к самосознанию.
Он любит Россию, но не превращает её в идола.
Он ищет спасения, но понимает, что спасение неотделимо от любви к другому.
Вот почему соборность — не прошлое России.
Это её нерешённая задача.
И если русская душа когда-нибудь сможет соединить соборность с душой сознательной, тогда Россия даст миру не просто образ большого государства и не просто идею особой цивилизации.
Она даст образ духовного единства, в котором свобода личности и братство людей не уничтожают друг друга, а впервые становятся одним путём к самодуху.