«Философию свободы» Рудольфа Штайнера обычно понимают как учение о свободном поступке. Человек становится свободным, когда действует не под давлением инстинкта, общественного мнения или внешнего закона, а из индивидуально воспринятой нравственной идеи.
Однако книгу можно прочитать и иначе. Она позволяет поставить вопрос не только о происхождении свободного действия, но и о том, где именно возникает зло.
На первый взгляд ответ очевиден: добро рождается из добрых намерений, зло — из злых. Но история показывает обратное. Самые страшные преступления часто совершались во имя справедливости, свободы, равенства, порядка, спасения народа и будущего счастья человечества.
Поэтому нравственная оценка зависит не только от того, какой идеал избрал человек. Не менее важно, каким способом он пытается воплотить этот идеал в действительности.
В мире моральных идеалов нет зла
Штайнер связывает свободное действие с моральной интуицией. Человек не просто применяет готовое правило, а воспринимает нравственную идею, которая должна стать содержанием его поступка.
Моральную интуицию можно понимать как область добра, истины, справедливости, свободы, братства, любви, красоты и человеческого достоинства. Самостоятельного идеала зла в этой области, по-видимому, нет.
Даже самые отпетые злодеи обычно не утверждают, что ложь выше истины, рабство предпочтительнее свободы, а жестокость является целью жизни. Напротив, они уверяют, что служат настоящей правде и подлинной справедливости.
Тиран защищает порядок. Террорист борется против угнетения. Революционер оправдывает насилие будущим счастьем человечества. Завоеватель называет себя освободителем. Фанатик считает, что уничтожает зло ради торжества добра.
Следовательно, зло далеко не всегда начинается с отрицания нравственного идеала. Гораздо чаще оно возникает тогда, когда человек присваивает идеал и объявляет себя его полномочным представителем.
Он уже не служит справедливости, а начинает говорить от её имени. Он присваивает себе право судить от имени истины, народа, истории, человечества или Бога.
Именно здесь открывается возможность нравственной катастрофы.
Моральная фантазия как область раскола
Моральная интуиция сама по себе ещё не является поступком.
Можно воспринять идею социальной справедливости. Но из неё ещё не следует, какую систему создать, какие законы принять и допустимо ли насилие против виновников несправедливости.
Чтобы идеал стал действием, необходима моральная фантазия. Она создаёт конкретный образ осуществления нравственной идеи и отвечает уже не на вопрос «что является добром?», а на вопрос «что нужно сделать, чтобы это добро осуществилось?».
Именно здесь возникает раскол между добром и злом.
Один человек считает, что справедливости нужно добиваться просвещением, правовой борьбой, солидарностью и постепенным преобразованием общественных институтов. Другой убеждён, что несправедливый порядок невозможно преодолеть без насилия. Третий приходит к выводу, что ради будущего освобождения допустимо уничтожить целую социальную группу.
Идеал у них может быть один. Но образы его воплощения оказываются совершенно различными.
Поэтому высота цели не гарантирует нравственности поступка. Идеал свободы не делает свободным любое движение, выступающее под знаменем свободы. Идеал справедливости не освящает всякое насилие, совершённое ради справедливости. Стремление к братству не оправдывает уничтожения тех, кого отказались признать братьями.
Иначе было бы достаточно назвать преступление борьбой за прекрасное будущее, чтобы оно перестало быть преступлением.
Главный соблазн политического зла
Политическое зло редко говорит: «Мы хотим причинять страдания». Оно говорит: «Страдания временны и необходимы».
Сегодня нужно солгать, предать, ограбить или убить, зато завтра наступит справедливое общество. Настоящий живой человек приносится в жертву будущему абстрактному человечеству.
Чем возвышеннее цель, тем масштабнее может оказаться оправдываемое ею насилие. Идеологический преступник считает своё преступление нравственным подвигом и полагает, что имеет на него моральное право.
Поэтому особенно опасен тот, кто уверен, что служение добру делает его непогрешимым.
Раскольников и право переступить через человека
Эту проблему Достоевский поставил в «Преступлении и наказании».
Раскольников убивает старуху-процентщицу не просто ради денег. Его преступление становится практической проверкой идеи: имеет ли исключительный человек право переступить через нравственный запрет ради более высокой цели?
В его рассуждении уже содержится логика будущего политического насилия. Есть якобы бесполезное и вредное существо. Его устранение позволит совершить множество добрых дел. Один ничтожный человек приносится в жертву благу многих.
Но преступление совершается уже в тот момент, когда другой человек превращается лишь в средство для осуществления идеи.
Главная ложь Раскольникова не в том, что он выбрал неправильный идеал. Он рассуждает о пользе, справедливости и преодолении страдания. Ложь заключена в его моральной фантазии. Она создаёт мир, в котором один человек присваивает себе право решать, кто достоин жить, а кто может быть принесён в жертву.
Преступление начинается не с отказа от добра, а с убеждения, что добро позволяет переступить через другого.
Слеза ребёнка и предел исторического оправдания
В «Братьях Карамазовых» Достоевский ставит вопрос ещё радикальнее.
Иван Карамазов спрашивает, можно ли принять будущую мировую гармонию, если она построена хотя бы на одной невинной слезе ребёнка.
Может ли будущее благо оправдать настоящее зло? Может ли счастье миллионов сделать допустимым страдание одного невиновного? Можно ли включить чужую боль в исторический расчёт и объявить её необходимой ценой прогресса?
Иван возвращает билет не потому, что отвергает гармонию как идеал. Он не принимает путь к ней через невинную жертву.
Всеобщее счастье остаётся добрым идеалом. Но моральная фантазия, предлагающая купить его ценой чужого страдания, уже может принадлежать злу.
Даже если страдание одного действительно принесёт пользу миллионам, остаётся вопрос: кто дал нам право превратить этого человека в строительный материал истории?
«Бесы» и технология разрушения
В «Бесах» идея становится организацией, системой управления и техникой захвата власти.
Пётр Верховенский использует идеи как инструмент. Его интересует не истина, а возможность связать людей общей ложью, преступлением и страхом. Однако эта технология разрушения питается возвышенной риторикой освобождения, равенства и нового общественного порядка.
На практике возникают провокации, доносы, взаимный контроль и убийство.
Особенно важно, что насилие постепенно перестаёт быть временным средством. Оно становится сущностью движения.
Сначала диктатуру оправдывают переходным периодом. Затем выясняется, что переходный период требует ещё большего насилия. Каждое преступление создаёт необходимость следующего, каждая ложь требует новой лжи, а каждая жертва подтверждает, что отступать уже нельзя.
Так моральная фантазия, направленная на освобождение человека, превращается в технологию порабощения.
Насилие не является нейтральным инструментом, который можно взять в руки ради добра, а затем без последствий отбросить. Оно изменяет саму цель.
Общество, построенное террором, сохраняет формы террора. Свобода, установленная принуждением, превращается в обязанность быть свободным по утверждённому образцу. Братство, созданное уничтожением врагов, становится братством соучастников.
Средство не просто ведёт к цели. Оно входит в цель и преобразует её.
Допустимо ли насилие в истории?
Однако проблему нельзя решить простой формулой: всякое насилие всегда является злом.
История ставит людей в ситуации, когда отказ от сопротивления открывает дорогу ещё большему насилию. Защита невиновного иногда требует силы. Государство не может полностью отказаться от принуждения. Народ может оказаться перед необходимостью защищаться от уничтожения.
Но столь же ложна противоположная формула: насилие допустимо, если оно совершается ради правильной цели.
Ни абсолютный пацифизм, ни революционное оправдание насилия не снимают нравственной трагедии. Необходимо различать сопротивление конкретному злу и попытку построить добро посредством систематического насилия. Важно спрашивать, что избранное средство делает с человеком и будущим обществом.
Применяя насилие, человек рискует не только ошибиться в расчёте. Он может сам превратиться в носителя тех сил, которым хотел противостоять.
Мы не знаем истинных плодов своих действий
Двойственность моральной фантазии обусловлена не только человеческой испорченностью, но и самой природой действия.
Поступая, мы вмешиваемся в мир, причинные связи которого никогда не можем охватить полностью. Любое действие изменяет других людей, общественные отношения, исторические обстоятельства и самого действующего человека.
Даже при благом намерении мы не знаем всех плодов своего поступка.
Революция, начатая ради свободы, может завершиться диктатурой. Военное вмешательство ради защиты способно породить новую цепь мести. Милосердие иногда спасает человека, а иногда поддерживает его безответственность. Наказание может остановить зло, но может и ожесточить преступника и общество. Отказ от сопротивления способен прервать круг ненависти, но может открыть дорогу ещё большей жестокости.
Мы не можем заранее обозреть всю совокупность исторических следствий. Мы обязаны думать, предвидеть и проверять решения, но никакой расчёт не удостоверяет, что поступок целиком принадлежит добру.
Неопределённость как пространство свободы
На первый взгляд такая неопределённость кажется недостатком человеческого познания. Но именно она создаёт пространство нравственной свободы.
Если бы добро можно было вычислить по готовой формуле, нравственный поступок превратился бы в техническую операцию. Человеку оставалось бы только правильно применить правило.
Однако общие нравственные принципы не заменяют конкретного решения. Заповедь, закон, политическая теория и исторический опыт могут направлять человека, но не способны решить за него.
Свободный человек оказывается между моральной интуицией и неизвестным будущим. Он воспринимает идеал, создаёт образ действия, оценивает возможные последствия, а затем должен сделать шаг, не имея абсолютной гарантии своей правоты.
Свобода возникает не там, где человек окончательно уверен в собственной правоте. Она возникает там, где он осознаёт ограниченность знания и всё же принимает ответственность за решение.
Поэтому свобода имеет трагическое измерение.
Опасность нравственной самоуверенности
Главным врагом свободного поступка становится не только внешнее принуждение, но и внутренняя убеждённость человека в собственной безошибочности.
Фанатик может быть независим от общественного мнения, нарушать законы и жертвовать жизнью. Формально его поступок кажется свободным. Но внутренне он несвободен, потому что отождествил собственную моральную фантазию с самим добром.
Он уже не способен спросить себя:
Не превратил ли я другого человека в средство?
Не оправдываю ли жестокость величием своей цели?
Не называю ли исторической необходимостью собственную жажду власти?
Не скрываются ли за моим идеалом ненависть, гордыня или ресентимент?
Свободный человек должен направлять критическое мышление не только против внешней лжи, но и против собственных благородных мотивов. Чем возвышеннее идея, тем строже самопроверка: низкое желание редко выдаёт себя за нравственный закон, а гордыня охотно говорит голосом справедливости.
Моральная техника и сопротивление действительности
Штайнер вводит также понятие моральной техники — способности воплотить нравственную идею с учётом закономерностей реального мира.
Недостаточно воспринять идеал и придумать привлекательный образ будущего. Нужно понимать людей, общество, хозяйство, культуру и причинные связи.
Многие разрушительные проекты рождаются из презрения к действительности. Человек убеждён, что мир обязан подчиниться его чистой идее. Если реальные люди не соответствуют проекту, виновными объявляются люди, а не проект.
Тогда сопротивление действительности преодолевают насилием. Если народ голосует неправильно, его объявляют недостаточно сознательным. Если человек не принимает навязанного освобождения, его считают врагом свободы.
Моральная техника требует признать, что нравственное действие совершается не в воображаемом мире, а в реальности, где существуют другие свободные существа.
Но даже развитая моральная техника не даёт абсолютной гарантии. История остаётся открытой, а другие люди отвечают на наши действия собственными действиями.
Техника уменьшает слепоту поступка, но не отменяет нравственный риск.
Зло как разрыв между идеалом и живым человеком
Возможная интерпретация «Философии свободы» приводит к следующему выводу: зло не имеет собственного положительного содержания в мире нравственных идеалов. Оно возникает в процессе их воплощения.
Зло начинается тогда, когда живой человек приносится в жертву абстрактной идее. Когда человечество становится важнее человека. Когда будущее счастье оправдывает настоящее страдание. Когда носитель идеала объявляет себя неподсудным обычным нравственным требованиям.
Зло является не отсутствием идеалов, а ложным отношением к ним.
Человек перестаёт служить идеалу и начинает владеть им. Он использует идею добра как разрешение на собственные действия. Так нравственный идеал превращается в идеологию.
Идеология начинается там, где человек больше не проверяет средства целью, потому что считает, что сама цель заранее оправдала всё.
Достоевский как дополнение к Штайнеру
Штайнер показывает, что свободное действие рождается из индивидуальной моральной интуиции и творческой моральной фантазии.
Достоевский показывает, насколько страшной может стать моральная фантазия, если человек отождествляет её с абсолютной истиной.
У Штайнера мы видим возможность творческого рождения поступка. У Достоевского — трагедию человеческой претензии воплощать добро через преступление.
Вместе они позволяют глубже понять нравственную свободу.
Моральная интуиция открывает человеку добро. Моральная фантазия создаёт образ конкретного действия, который может оказаться как добрым, так и разрушительным. Моральная техника помогает воплотить этот образ в реальности, но не устраняет неопределённости последствий.
Поэтому выбор между добром и злом происходит не только между разными идеалами. Он происходит внутри самого стремления к добру — в вопросе о том, что мы позволяем себе сделать ради его торжества.
Где начинается зло
Зло начинается не там, где человек перестаёт говорить о добре.
Оно начинается там, где он считает, что добро освободило его от нравственной ответственности.
Не там, где отвергается справедливость, а там, где человек объявляет себя её единственным судьёй.
Не там, где исчезает идеал свободы, а там, где людей начинают насильно делать свободными.
Не там, где отказываются от братства, а там, где ради братства уничтожают тех, кого не признали братьями.
Поэтому главный нравственный вопрос звучит не так:
«Какому идеалу я служу?»
Он звучит иначе:
«Во что превращается мой идеал, когда я пытаюсь воплотить его в действительном мире?»
Мы никогда не знаем всех плодов своих действий и не можем заранее получить окончательную гарантию, что наш поступок целиком принадлежит добру.
Но именно эта неопределённость не уничтожает свободу, а создаёт её.
Человек должен действовать без абсолютного знания и всё же отвечать за свой выбор. Он должен стремиться к добру, понимая, что зло может скрываться не только в низменных желаниях, но и в самых возвышенных мечтах о спасении человечества.
Возможно, именно это и составляет подлинную трагедию человеческой свободы.