II. «Философия свободы»: индивидуальное Я против внешнего закона
В первой публикации мы рассмотрели раннюю работу Рудольфа Штайнера «Эгоизм в философии».
Её центральная мысль оказалась неожиданно радикальной.
Человек создаёт духовное содержание, но затем способен забыть его происхождение. Идея отделяется от породившего её человеческого духа, превращается в самостоятельную сущность — Бога, мировой разум, абсолютную мораль, историческую необходимость — и начинает властвовать над человеком.
Человек становится подчинённым собственному духовному произведению.
Но что противопоставить этому отчуждению?
Ответ Штайнера находится прежде всего в «Философии свободы».
Это свободное индивидуальное Я.
Однако здесь важно сразу избежать недоразумения.
Свобода у Штайнера — не право делать всё, что хочется.
И не освобождение человека от мышления и нравственности.
Наоборот.
Свободным становится человек, который способен сделать идею содержанием собственной сознательной деятельности, вместо того чтобы повиноваться ей как чужой силе.
Несвобода начинается не только с внешнего приказа
Обычно свободу противопоставляют внешнему принуждению.
Мне приказывает государство.
Мне предписывает церковь.
Меня ограничивает общественная мораль.
Я подчиняюсь — следовательно, я несвободен.
У Штайнера проблема значительно глубже.
Даже если внешний приказ исчез, человек ещё вовсе не становится свободным.
Он может подчиняться собственным инстинктам.
Привычкам.
Воспитанию.
Общественному мнению.
Усвоенным моральным формулам.
И даже тому, что переживается как внутренний голос совести.
В «Философии свободы» Штайнер последовательно рассматривает разные источники нравственного действия — авторитет семьи, государства, общества, церкви, божественного откровения, а затем и внутренний моральный авторитет.
Сам факт того, что приказ звучит теперь внутри меня, ещё не делает его свободным.
Если я только подчиняюсь некоторому «ты должен», источник которого не понимаю и не сделал содержанием собственного мышления, структура зависимости сохраняется.
Поэтому Штайнер видит существенный нравственный шаг в переходе от морали авторитета к моральному познанию. (GA 4, гл. IX.)
Это принципиально важный момент.
Проблема не просто во внешнем авторитете.
Проблема в неосознанном основании поступка.
Свобода — это не отсутствие идеи
Иногда индивидуализм Штайнера можно понять слишком просто:
я свободен, потому что делаю то, что сам хочу.
Но человек, полностью управляемый желаниями, в понимании Штайнера не свободен.
Если мной управляет страсть, инстинкт или непосредственное удовольствие, я остаюсь объектом причинности.
Просто прежнего внешнего господина сменил внутренний.
Поэтому свободное действие должно иметь идеальное содержание.
Человек понимает ситуацию, мыслит её и находит соответствующую ей индивидуальную нравственную интуицию.
Штайнер называет эту позицию этическим индивидуализмом.
И здесь появляется формула, без которой трудно понять всю его раннюю философию:
нравственное содержание свободного человека не должно быть заранее предписано всеобщей нормой; оно должно быть индивидуально найдено в конкретной ситуации.
В «Философии свободы» Штайнер прямо говорит, что решающим для интуитивно определяемого поступка является нахождение соответствующей индивидуальной интуиции. Общие нравственные нормы могут быть выведены из поступков людей постфактум, но они не должны становиться тем источником, из которого свободная личность механически получает приказ, как ей действовать. (GA 4, гл. IX.)
Это уже гораздо больше, чем обычный либеральный принцип свободы.
Речь идёт о суверенности самого процесса нравственного мышления.
Не человек для идеи, а идея в человеке
И здесь «Философия свободы» непосредственно соединяется с разобранным нами «Эгоизмом в философии».
В первом тексте Штайнер показывает патологию:
идея возникает в человеческом духе → отчуждается → ставится над человеком → человек ей подчиняется.
В «Философии свободы» он предлагает противоположное движение:
человек воспринимает ситуацию → мыслит её → приходит к идеальному содержанию → индивидуализирует его → осуществляет его собственным поступком.
Идея остаётся духовной.
Она не превращается в простой каприз.
Но она больше не выступает перед человеком как внешний господин.
Отсюда можно сформулировать центральный принцип раннего Штайнера:
свобода — это не отсутствие идеи, а отсутствие отчуждённой идеи, господствующей над человеком.
Именно поэтому Штайнер может одновременно быть убеждённым идеалистом и радикальным индивидуалистом.
Он не хочет уничтожить мир идей.
Он хочет изменить отношение человека к идее.
Универсальная идея и индивидуальный человек
Здесь находится важное отличие Штайнера от Макса Штирнера.
Штирнер доводит борьбу с властью общих понятий почти до предела.
«Человек», «государство», «истина», «мораль», «человечество» могут стать призраками, которым конкретный Единственный приносится в жертву.
Штейнер принимает значительную часть этой критики.
Но он не хочет уничтожить универсальный мир идей.
Для него мыслительное содержание может быть всеобщим.
Однако конкретное осуществление этого содержания всегда индивидуально.
Это очень тонкое различие.
Два человека могут принадлежать одному миру идей.
Но они находятся в разных жизненных ситуациях, обладают различным опытом, различными способностями и различной индивидуальностью.
Поэтому одна и та же абстрактная нравственная формула не должна механически определять их поступки.
Каждый должен самостоятельно найти конкретную интуицию, соответствующую своей ситуации.
Именно поэтому Штайнер говорит об этическом индивидуализме, а не просто об индивидуализме.
Индивидуальность не отказывается от духовного.
Она индивидуализирует духовное.
Почему Штайнер спорит с Кантом
Это особенно хорошо видно в его отношении к Канту.
Кантовская мораль строится вокруг долга.
Нравственный поступок должен совершаться не потому, что он мне нравится, а потому, что я признаю обязательность нравственного закона.
Штайнеру здесь гораздо ближе Шиллер.
Если человек вынужден подавлять собственную индивидуальность ради исполнения морального закона, перед нами всё ещё раскол:
с одной стороны — я;
с другой — то, чему я должен подчиниться.
Шиллер задавал знаменитый иронический вопрос: если я охотно помогаю друзьям, не становится ли мой поступок менее нравственным только потому, что совершается с удовольствием?
Для Штайнера настоящая нравственная зрелость начинается там, где этот раскол преодолён.
Человек не должен делать добро против себя самого.
Идеальное содержание должно настолько соединиться с индивидуальностью, чтобы свободный человек совершал поступок потому, что сам хочет осуществить именно эту идею.
Штайнер характеризует высшую ступень свободного действия через любовь к самому поступку: не внешний приказ и не абстрактная норма непосредственно ведут человека, а самостоятельно пережитое идеальное содержание.
Здесь свобода и нравственность перестают быть противоположностями.
Свободный человек не спрашивает: «Что мне предписано?»
Это один из наиболее радикальных моментов «Философии свободы».
Несвободный человек спрашивает:
какой закон действует в этом случае?
Свободный человек спрашивает:
что я сам понимаю как правильное действие в этой конкретной ситуации?
Разница огромна.
В первом случае конкретная действительность подводится под уже существующую норму.
Во втором человек должен сначала увидеть ситуацию, понять её и только после этого найти соответствующее ей нравственное содержание.
Поэтому невозможно заранее написать полный кодекс свободного поведения.
Если такой кодекс существует, человеку остаётся лишь правильно классифицировать ситуацию и выполнить предписание.
Но тогда личность превращается в исполнителя.
Штайнер даже сравнивает подобное моральное поведение с автоматом: достаточно вложить в человека определённый нравственный принцип — и дальше механизм выдаст требуемый поступок.
А свободный человек не является автоматом нравственности.
Он является её со-творцом.
Но откуда тогда берётся единство между людьми?
Здесь возникает очевидное возражение.
Если каждый человек самостоятельно находит нравственную интуицию, почему общество не распадётся на миллионы субъективных истин?
Ответ Штайнера чрезвычайно интересен.
Индивидуальность нравственной интуиции не означает, что каждый заключён в собственный частный духовный мир.
Мир идей универсален.
Различны люди, которые воспринимают и осуществляют его содержание.
Поэтому свобода для Штайнера не означает:
моя истина против твоей истины.
Она означает:
каждый из нас самостоятельно приходит к идеальному содержанию и индивидуально осуществляет его.
Отсюда одна из красивейших формул «Философии свободы»: жить в любви к собственному действию и позволять другому жить в понимании его воли.
Свободному человеку поэтому не требуется единый внешний моральный кодекс, чтобы признать другого.
Наоборот.
Он должен признать и в другом такой же самостоятельный источник индивидуального действия.
И здесь возникает связь с отчуждением
Теперь можно вернуться к теме нашего цикла.
Почему ранний Штайнер так резко выступает против внешнего морального закона?
Потому что происходит та же операция, которую он обнаружил в истории религии и философии.
Сначала человек создаёт нравственное содержание.
Затем это содержание абстрагируется.
Возникает норма:
человек должен поступать так.
После этого норма получает независимость от конкретного живого человека.
И наконец человек оказывается перед собственным произведением как перед властью:
я обязан подчиниться.
То, что когда-то возникло как результат человеческой духовной деятельности, становится её господином.
Именно это мы в предыдущей публикации назвали отчуждённой идеей.
«Философия свободы» пытается вернуть идею обратно в живую деятельность индивидуального Я.
Это вовсе не отказ от истины
Но здесь особенно важно не совершить ошибку.
Штайнер не утверждает:
истинно всё, что мне нравится.
Наоборот.
Свободное действие предполагает развитое мышление.
Человек должен понимать действительность и находить соответствующее ей идеальное содержание.
Поэтому свобода требует не уменьшения, а увеличения сознательности.
Чем меньше я понимаю причины собственного поступка, тем меньше в нём меня самого.
Мною могут управлять воспитание, национальная традиция, настроение, общественное мнение, религиозная догма — и всё это может субъективно переживаться мною как «моё решение».
Свобода появляется только тогда, когда я способен вывести основание поступка в пространство сознательного мышления.
В этом смысле «Философия свободы» оказывается не философией субъективизма, а философией индивидуальной ответственности за собственное мышление.
Нельзя спрятаться за:
так велит Бог;
так принято;
так учит государство;
так говорит философия;
так требует историческая необходимость.
И — добавим вопрос, которого молодой Штайнер ещё не мог поставить в такой форме:
так сказал Рудольф Штайнер.
И здесь начинается настоящий «Штайнер против Штайнера»
Пока никакого противоречия нет.
Перед нами вполне последовательная линия раннего Штайнера:
не отдавай собственное мышление внешней инстанции;
не превращай идею в господина;
не заменяй индивидуальное нравственное познание готовой нормой;
не поступай из авторитета там, где способен понять самостоятельно.
Но дальше в биографии Штайнера происходит нечто принципиально новое.
Он начинает говорить уже не только о свободном мышлении.
Он утверждает возможность объективного восприятия духовного мира.
Появляются Ангелы, Архангелы, Архаи, Люцифер, Ариман, кармические закономерности, культурные эпохи, духовные задачи народов.
И всё это заявляется уже не просто как результат философского размышления.
Штайнер считает это результатом духовного исследования.
И тогда перед нами возникает чрезвычайно сложный вопрос.
Если свободный человек не должен подчинять собственное мышление внешнему духовному авторитету, то какое место в этой философии занимает сообщение другого человека:
«Я духовно воспринял, что действительность устроена именно так»?
Для самого Штайнера ответ существовал.
Он был убеждён, что здесь нет возврата к старой метафизике.
«Философия свободы», по его позднейшему пониманию, должна была не противоречить духовной науке, а подготовить человека к ней.
Свободное мышление должно было стать первым шагом к духовному восприятию.
Именно поэтому поздний Штайнер продолжал чрезвычайно высоко ценить свою раннюю философию.
Но тогда возникает следующий вопрос:
каким образом свободное мышление превращается в ясновидение, не превращая результаты ясновидения в новый внешний духовный авторитет?
И ещё труднее:
как отличить реально воспринятую духовную закономерность от собственной идеи, которой человек бессознательно придал объективное существование?
На этот вопрос мы перейдём в следующей публикации.
Потому что именно здесь начинается настоящий переход от философа свободы к основателю антропософии.
И именно здесь нам предстоит выяснить, считал ли сам Штайнер этот переход разрывом — или, наоборот, естественным продолжением всей своей ранней философии.