В предыдущей публикации я показал неожиданную близость моей формулы «свобода как осознанная традиция» к некоторым основным мотивам философии Мартина Хайдеггера.
Человек не возникает из пустоты.
Он всегда уже находится внутри языка, истории, культуры и мира других людей.
Поэтому свобода не может заключаться в освобождении от всякой традиции. Она появляется тогда, когда человек перестаёт бессознательно воспроизводить полученное наследие и делает его предметом собственного сознательного отношения.
Но здесь возникает интересный вопрос.
Александр Дугин также считает Хайдеггера одним из важнейших философов для собственного мировоззрения. Более того, именно понятие Dasein он пытается положить в основание своей Четвёртой политической теории.
И первоначальный ход его мысли мне вполне понятен.
Однако дальше наши пути радикально расходятся.
В чём я могу согласиться с Дугиным
Главный объект его критики — либеральное представление о человеке как об автономном индивидууме.
Согласно такой модели сначала существует отдельный человек, обладающий некоторыми универсальными правами и интересами, а уже затем он вступает в отношения с обществом, культурой, государством и другими людьми.
Хайдеггер действительно позволяет подвергнуть такую конструкцию серьёзной критике.
Человек никогда не существует сначала отдельно от мира.
Он рождается внутри языка.
Получает уже существующие понятия.
Входит в историю, которая началась задолго до него.
Наследует систему смыслов.
Встречает других людей не как дополнение к собственному существованию, а как изначальную часть человеческого мира.
Поэтому абстрактный либеральный индивидуум действительно является философским упрощением.
И в этом пункте между мной и Дугиным большого расхождения нет.
Мне также представляется ошибочным понимание свободы как возможности человека полностью создать самого себя, освободившись от собственной истории.
Человек не создаёт исходный материал своей личности. Он получает его.
Но именно после этого возникает главный вопрос:
что человек должен сделать с полученным наследием?
Вот здесь и начинается наше принципиальное расхождение.
От Dasein к «русскому Dasein»
У Хайдеггера Dasein всегда существует исторически.
Дугин делает следующий шаг: он пытается говорить уже о специфическом русском Dasein, отличающемся по своей структуре от западного.
Это не случайная оговорка. В собственных текстах Дугин прямо ставит вопрос о «русском Dasein» и даже предполагает, что некоторые его экзистенциальные структуры могут отличаться от описанных Хайдеггером.
Но затем происходит ещё более существенное превращение.
Dasein начинает связываться уже не столько с конкретным человеческим существованием, сколько с народом как самостоятельным историческим субъектом.
Сам Дугин формулирует это чрезвычайно определённо: народ для него — не сумма индивидов, не класс, не раса и не просто политическая нация, а особый субъект исторического существования; он прямо связывает народ с Dasein.
И вот здесь я вижу фундаментальную проблему.
Кто является носителем свободы?
У Хайдеггера есть важнейшая характеристика Dasein — Jemeinigkeit, «всегда-моё».
Моё существование никто не может прожить вместо меня.
Я могу получить от общества язык, привычки, представления и возможности.
Но принять собственное существование должен я сам.
Никто не может умереть вместо меня моей смертью.
Никто не может принять вместо меня моё решение.
Никто не может сделать моё существование подлинным коллективным постановлением.
Именно поэтому хайдеггеровская критика индивидуализма вовсе не приводит автоматически к коллективизму.
Человек не является атомом.
Но он также не является клеткой некоторого сверхличного организма.
У Дугина же возникает опасность перенести центр тяжести с конкретного человека на коллективное историческое целое.
Не человек становится сознательным носителем русской традиции.
Напротив, русский человек начинает пониматься как проявление некоторого уже существующего русского Dasein.
И здесь происходит принципиальная перестановка.
Традиция или готовая идентичность?
Моя концепция исходит из другой последовательности:
традиция → индивидуальное осмысление → критическая проверка → свободное присвоение.
Русская культура в таком случае даёт человеку огромное пространство возможностей.
Русский язык.
Историю.
Православие.
Достоевского и Пушкина.
Российскую государственную традицию.
Общинность и индивидуализм.
Имперский опыт.
Советский опыт.
Европейское и азиатское наследие.
Всё это дано человеку как исторический материал.
Но никакой элемент этого наследия не становится автоматически истинным только потому, что он русский.
Человек должен сам определить своё отношение к нему.
Что принять?
Что отвергнуть?
Что преобразовать?
Что было исторической ошибкой?
Что является живой возможностью будущего?
И главное:
что истинно?
Поэтому принадлежность к русской культуре для меня является не ответом, а началом вопроса.
У Дугина появляется обратное движение
Если же признать народ самостоятельным онтологическим субъектом, возникает соблазн построить противоположную последовательность:
русское Dasein → русская цивилизация → русская традиция → определение русского человека.
И тогда человек постепенно становится носителем уже заранее определённой идентичности.
Не он осмысляет русский мир.
Русский мир начинает определять его.
Не он спрашивает:
«Что из русского наследия я могу сознательно принять как истинное?»
Возникает другой вопрос:
«Что соответствует моей принадлежности к русской цивилизации?»
Различие кажется небольшим.
На самом деле оно огромно.
В первом случае центром остаётся свободное человеческое сознание.
Во втором центром становится цивилизационное целое.
И здесь неожиданно возвращается das Man
Это особенно парадоксально именно потому, что Дугин опирается на Хайдеггера.
Хайдеггер описывает неподлинное существование через das Man:
«так принято»;
«так делают»;
«так думают».
Человек перестаёт самостоятельно определять отношение к собственному существованию и получает готовые ответы от безличного «все».
Но ведь совершенно не обязательно, чтобы это «все» было либеральным.
Das Man вполне может быть традиционалистским.
Можно говорить:
«современный человек должен думать так».
А можно:
«русский человек должен думать так».
Структура при этом остаётся одной и той же.
В обоих случаях конкретный человек получает готовую норму того, каким должно быть его сознание.
Поэтому борьба против либерального обезличивания сама по себе ещё не гарантирует освобождения личности.
Можно победить один вид обезличивания и построить другой.
**Либеральный человек может раствориться в абстрактном индивидуализме.
Традиционалистский человек может раствориться в абстрактной коллективности.**
Русский мир как пространство, а не инструкция
И здесь находится, пожалуй, самое глубокое различие моей позиции с дугинской.
Для меня русский мир не должен быть субъектом вместо русского человека.
Он должен быть пространством его духовного становления.
Человек рождается внутри этого мира.
Он получает от него язык, историческую память, культурные образы, нравственные проблемы, духовные возможности.
Но дальнейшая работа принадлежит самому человеку.
Русский мир не должен сообщать ему готовый ответ.
Он должен давать ему материал для свободного ответа.
Именно поэтому я говорил:
свобода — это осознанная традиция.
Не уничтоженная традиция.
Не отвергнутая традиция.
Но и не традиция, которой человек подчиняется потому, что «так положено».
Свобода предполагает возможность сказать традиции «нет»
Это принципиальный критерий.
Если человек имеет право принять традицию, но не имеет внутреннего права отвергнуть какую-либо её часть, никакого свободного отношения к традиции ещё нет.
Осознанное принятие возможно только там, где существует возможность непринятия.
Я могу прийти к выводу, что определённая черта русского исторического опыта является глубоко истинной.
Но я могу обнаружить и другое:
что какая-то историческая форма была ошибкой;
что определённое представление устарело;
что собственная культура заблуждалась;
что традиционный авторитет ошибался.
Именно способность поставить вопрос об истинности собственной традиции является для меня одним из признаков зрелого сознания.
Без этого патриотизм легко превращается в групповое самоутверждение.
А традиция — в коллективное das Man.
Здесь вновь появляется душа сознательная
Поэтому вопрос выходит далеко за пределы спора о Дугине.
Он касается того, каким вообще должно стать отношение современного человека к собственному народу.
Душа ощущающая переживает принадлежность:
«это моё».
Душа рассудочная строит представление:
«вот устройство моей культуры и её место среди других культур».
Но душа сознательная должна поставить гораздо более трудный вопрос:
«на каком основании я считаю собственное представление истинным?»
Она должна быть способна критиковать не только чужую цивилизацию.
Она должна прежде всего критически рассматривать собственные предпосылки.
Поэтому сознательное русское самосознание для меня не означает:
«я русский, следовательно, русский взгляд истинен».
Оно означает:
«я русский, поэтому именно русская историческая традиция является исходным материалом моей духовной работы. Но истину о ней я должен искать самостоятельно».
В этом заключается моё главное расхождение с Дугиным
Я согласен с ним, что человека невозможно понять как изолированный атом.
Я согласен, что культура и история не являются случайными внешними декорациями личности.
Я согласен, что универсальная модель абстрактного человека обедняет реальное человеческое существование.
Но из этого для меня совершенно не следует необходимость превращать народ или цивилизацию в сверхличного субъекта.
Потому что тогда возникает опасность потерять именно того, ради кого существует вся культура:
конкретного свободного человека.
Мою позицию поэтому можно выразить очень просто.
**Традиция предшествует человеку исторически.
Но она не обладает окончательной властью над его сознанием.**
Человек должен получить её.
Осознать.
Проверить.
И свободно сделать своей.
Именно поэтому русский мир я понимаю не как готовую коллективную личность, которая должна мыслить через каждого из нас, а как огромное историческое пространство, внутри которого каждый русский человек должен найти собственное сознательное место.
Не выйти из традиции.
Не раствориться в традиции.
А стать свободным внутри неё.
И в этом для меня заключается принципиальное различие между коллективным Dasein Дугина и свободой как осознанной традицией.