V. Россия как проверка метода: когда духовная схема встречается с действительностью
В предыдущей публикации мы пришли к главной методологической проблеме позднего Штайнера.
Он различает внутренний образ и объективное духовное восприятие. Он требует дисциплины мышления, освобождения от фантазии, прохождения через имагинацию, инспирацию и интуицию.
Но остаётся вопрос:
каким независимым способом можно установить, что конкретное духовное содержание действительно соответствует реальности?
Особенно трудно ответить на него там, где сама предполагаемая реальность недоступна обычному наблюдению.
Если Штайнер говорит об Архангеле, жизни между смертью и новым рождением или духовных иерархиях, у нас почти нет независимого материала, способного возразить его сообщению.
Поэтому для проверки метода гораздо интереснее другая область.
История.
Здесь Штайнер тоже делает утверждения, которые связывает со своим духовным пониманием человека и народов.
Но история обладает неприятным для любой красивой схемы свойством:
она оставляет факты.
И особенно интересным примером здесь оказывается Россия.
Что Штайнер утверждает о русском народе
8 декабря 1918 года Штайнер формулирует чрезвычайно сильный тезис.
Русский народ, по его словам, не просто аполитичен.
Он антиполитичен.
Политика якобы настолько чужда русской народной сущности, что русский, становясь политическим из своей собственной природы, как бы «заболевает».
Более того, когда русские люди всё-таки занимаются политикой, Штайнер получает возможность сказать, что они действуют уже не как русские, а как нечто иное.
Эту характеристику он включает в гораздо более широкую духовную типологию:
Запад — сила;
Центр — видимость;
Восток — познание.
Особое предназначение русского человека он связывает с будущей шестой послеатлантической эпохой и с определённым характером сверхчувственного восприятия у Порога духовного мира.
Это уже не обычное политическое наблюдение.
Перед нами утверждение о духовной сущности народа.
Именно поэтому оно особенно удобно для проверки метода.
Что должно произойти, если схема верна?
Попробуем на время принять её всерьёз.
Если русская народная сущность действительно антиполитична, мы должны ожидать, что политическая и государственная деятельность будет для русской истории чем-то преимущественно внешним.
Она может быть навязана.
Может исходить от правителей, иностранных влияний, элит.
Но сама история русских должна каким-то образом обнаруживать устойчивое сопротивление политическому формообразованию как чуждому её глубинной природе.
И здесь возникает проблема.
Россия была не народом без государства.
Она стала создателем одного из наиболее долговечных и масштабных государственных образований Евразии.
Московское государство невозможно просто вынести за скобки
Историки могут очень по-разному оценивать русскую государственность.
Можно спорить о степени централизации.
О роли монгольского наследия.
О византийском влиянии.
О самодержавии.
О соотношении государства и общества.
Но сам масштаб государственного строительства отрицать невозможно.
По данным Cambridge History of Russia, между 1462 и 1533 годами Московское государство не только огромным образом расширилось территориально, но одновременно прошло внутреннюю перестройку: от сравнительно рыхлой политической структуры к монархии с советом и квазибюрократическим административным аппаратом, более унифицированными механизмами управления и военной организацией.
Это важно.
Можно считать такое государство хорошим или плохим.
Можно видеть в нём чрезмерную централизацию.
Но трудно назвать многовековой процесс государственного строительства просто чужеродным элементом, случайно наложенным на народ, никак с ним не связанным.
Государство требует не только государя.
Оно требует служилых людей.
Администрации.
Военной организации.
Местного управления.
Налоговой системы.
Политических представлений о власти и её легитимности.
То есть участия огромного количества людей в воспроизводстве политического порядка.
Более того: существовала собственная политическая мысль
Картина становится ещё сложнее, если обратиться не только к государственным учреждениям, но и к представлениям о власти.
Исследования русской политической мысли показывают, что уже в Московской Руси существовали собственные представления об обязанностях государя, пределах послушания, моральном праве наставлять власть и даже условиях, при которых распоряжения правителя могли считаться несовместимыми с христианским долгом.
То есть перед нами не просто пассивное подчинение политической машине.
Существовала рефлексия о власти.
Историки также специально исследуют политические идеи и политические ритуалы Московского государства. Политическая жизнь была насыщена символами, представлениями о легитимности и публичными формами воспроизводства политического порядка.
Поэтому уже здесь возникает вопрос:
что именно означает тезис «русский антиполитичен»?
Если столетия политической организации не считаются проявлением русской народной сущности, то что вообще могло бы эту сущность опровергнуть?
А ведь русская история знала не одну политическую форму
Особенно опасно сводить русскую историю исключительно к московскому самодержавию.
Новгород имел совершенно иную политическую традицию, включавшую вечевые формы и республиканские институты, резко отличавшиеся от складывавшейся московской модели.
Позднее возникают земства — выборные органы местного самоуправления, введённые реформой 1864 года и основанные на выборности, представительстве различных сословий и самостоятельном решении части местных хозяйственных вопросов.
В начале XX века появляются массовые политические партии, Государственная дума, либеральные, социалистические, консервативные и национальные политические движения.
Это не значит, что Россия была либеральной демократией западного типа.
Она ею не была.
Но это означает нечто другое:
русская политическая история слишком разнообразна, чтобы её можно было без остатка вывести из одной духовной формулы «антиполитичности».
Самое интересное начинается, когда появляются контрпримеры
И вот здесь проявляется методологическая проблема штайнеровской конструкции.
Допустим, русский человек действительно избегает политической деятельности.
Это подтверждает тезис:
русский антиполитичен.
Но допустим, русский человек становится политиком.
На первый взгляд перед нами контрпример.
Однако Штайнер уже предусмотрел выход.
Такой человек, говорит он, действует не как русский.
Русский, остающийся в своей подлинной народной сущности, политики не касается.
И здесь схема становится практически неуязвимой.
Получается:
если русский не занимается политикой — это проявление русской сущности;
если русский занимается политикой — это не проявление русской сущности.
Но тогда какой исторический факт способен опровергнуть исходный тезис?
Практически никакой.
Это классическая проблема самозащищающейся теории
Перед нами очень важный методологический механизм.
Сначала вводится некая скрытая сущность:
«подлинная русская природа».
Затем факты распределяются относительно неё.
Если факт соответствует модели, он выражает сущность.
Если не соответствует — он объявляется отклонением от сущности.
Таким образом эмпирическая действительность теряет право судить теорию.
Наоборот:
теория начинает судить, какая часть действительности является подлинной.
Именно в этот момент исследователь рискует перестать изучать объект.
Он уже знает, каким объект должен быть.
Особенно ярко это видно на примере государства
В другой лекции того же цикла Штайнер приводит формулу, которую связывает с британскими оккультными кругами XIX века:
для развития русского народа русское государство должно исчезнуть; в России должны быть проведены социалистические эксперименты, невозможные в западных странах.
Сам Штайнер характеризует эту формулу как проявление большой мудрости и проницательности.
Здесь снова видна та же конструкция.
Есть:
русский народ —
и есть:
русское государство.
Они не просто различаются.
Государство начинает пониматься как нечто, что может противоречить самой духовной задаче народа.
Но тогда многовековая русская государственность опять перестаёт быть аргументом против схемы.
Она просто объявляется тем, что не выражает настоящего русского.
И здесь возникает опасность насилия схемы над действительностью
Я употребляю слово «насилие» здесь не как нравственное обвинение.
Речь идёт о способе познания.
Можно подходить к действительности с вопросом:
что она мне покажет?
А можно с уже готовой моделью:
где в ней проявляется то, что я уже считаю её сущностью?
Во втором случае факты постепенно превращаются в иллюстрации.
Именно это я обнаруживаю во многих рассуждениях Штайнера о России.
Сначала существует духовная схема:
Запад — Центр — Восток.
Запад получает одну духовную функцию.
Германский Центр — другую.
Русский Восток — третью.
После этого историческая Россия начинает интерпретироваться из заранее определённой будущей духовной миссии.
И то, что не укладывается в модель, всё легче объявить временным, чуждым, больным, привнесённым или неподлинным.
Но разве всякая теория не отбирает факты?
Конечно.
Мы никогда не смотрим на историю совершенно без предпосылок.
Историк тоже использует понятия.
Он говорит:
«государство»,
«империя»,
«модернизация»,
«политическая культура»,
«класс»,
«идентичность».
Любое исследование содержит интерпретацию.
Поэтому проблема Штайнера не в самом существовании схемы.
Проблема начинается в другом месте:
имеет ли объект право изменить нашу схему?
Это и есть решающий вопрос.
Современная историография Московской Руси сама по себе демонстрирует множество конкурирующих интерпретаций; исследователи прямо отмечают отсутствие полного консенсуса о происхождении и характере московских политических институтов.
Но в этом и состоит нормальное состояние исследования.
Новые документы и аргументы могут менять модель.
У Штайнера же духовная типология народа получает значительно более высокий статус.
Она является не просто рабочей исторической гипотезой.
Она выводится из предполагаемого духовного знания.
А потому исторический факт оказывается перед ней в заведомо подчинённом положении.
Россия становится проверкой не конкретного тезиса, а всего метода
И теперь можно вернуться к вопросу предыдущего поста.
Как отличить объективное духовное восприятие от онтологизированной интерпретации?
Россия даёт редкую возможность увидеть, что происходит, когда сообщения Штайнера сталкиваются с независимо проверяемой реальностью.
Мы обнаруживаем несколько признаков.
Первое.
Сначала формулируется чрезвычайно широкая духовная сущность народа.
Второе.
Многообразие истории сводится к этой сущности.
Третье.
Контрпример может быть исключён из рассмотрения как неподлинное проявление народа.
Четвёртое.
Тем самым схема получает защиту от возможного опровержения.
Это уже серьёзный сигнал.
Мы пока не можем сделать более сильный вывод
Из всего сказанного не следует:
«если Штайнер ошибался относительно России, значит, никакого духовного восприятия у него не было».
Такой вывод был бы логически неправильным.
Возможны по крайней мере несколько вариантов.
Штайнер мог ошибочно воспринимать собственную интеллектуальную схему как духовный факт.
Но возможно и другое.
Он мог иметь некоторое реальное внутреннее переживание, которое затем интерпретировал через собственные философские, культурные и национальные представления.
То есть ошибка могла возникать не на уровне первоначального опыта, а на уровне его толкования.
Это чрезвычайно важное различие.
Мы снова получаем три уровня:
переживание → интерпретация → онтологическое утверждение.
И Россия показывает, насколько опасно их смешивать.
Именно поэтому этот пример важнее спора о России
Для меня вопрос уже не состоит в том, любил ли Штайнер Россию или не любил.
И даже не в том, правильно ли он оценивал русский национальный характер.
Гораздо важнее другое.
Перед нами появляется возможность увидеть работу самого познавательного механизма.
Если духовное знание действительно является исследованием, то реальность должна обладать сопротивлением.
Она должна иногда отвечать:
нет, твоя схема неверна.
Исследователь должен быть способен сказать:
я ожидал увидеть одно, но факты заставили меня изменить представление.
Именно в этом смысле реальность является не иллюстрацией идеи, а её испытанием.
И здесь появляется главный критерий
Я бы сформулировал его предельно просто:
там, где любой факт можно объяснить внутри теории, теория перестаёт проверять действительность и начинает поглощать её.
Если политика русских подтверждает антиполитичность русского народа, а политическая активность русских тоже не опровергает её, потому что такие люди действуют «не как русские», — перед нами уже не очень хорошая проверяемая гипотеза.
Мы получаем герменевтическую систему:
смысл любого факта заранее определяется общей духовной схемой.
И именно здесь ранний Штайнер снова оказывается удивительно актуальным критиком позднего.
Потому что что такое подобная духовная типология, если она уже не позволяет действительности себя исправлять?
Не превращается ли она именно в ту отчуждённую идею, которая сначала возникает в человеческом духе, затем получает статус объективной реальности, а после этого начинает диктовать человеку, какой должна быть действительность?
От России — обратно к Штайнеру
Наш пример ничего окончательно не доказывает относительно существования духовного мира.
Но он показывает другое.
Само убеждение исследователя в духовном происхождении идеи не освобождает эту идею от необходимости проверки.
Наоборот.
Если идея претендует на более высокий источник знания, требования к её самокритике должны становиться ещё строже.
Россия становится в нашем исследовании своего рода контрольным опытом.
Не потому, что Россия обладает какой-то исключительной ролью.
А потому, что здесь Штайнер переносит свою духовную методологию в область, где действительность способна оставить большое количество независимых следов.
И эти следы оказываются существенно сложнее его схемы.
Отсюда возникает следующий вопрос.
Штайнер требовал от человека сохранения ясного критического сознания.
Он боролся против догматизма.
Он критиковал чужие метафизические конструкции.
Он прекрасно понимал опасность превращения собственного духовного содержания в объективную сущность.
Но применял ли он эту критическую процедуру к самому себе?
Был ли у него механизм, который позволял сказать:
«Здесь моё духовное восприятие оказалось неверным»?
Или:
«Здесь я принял собственную интерпретацию за духовный факт»?
Именно этому будет посвящена следующая публикация