VII. Современная антропософия как отчуждённая форма идей Штайнера
В предыдущей публикации мы пришли к парадоксальному выводу.
Штайнер обладал развитым критическим мышлением. Он умел обнаруживать скрытые предпосылки чужих систем, критиковал догматизм и внешние авторитеты, предупреждал о возможности принять собственное духовное содержание за объективную реальность.
Но гораздо труднее обнаружить у него столь же развитый механизм критической проверки собственных духовных сообщений.
Именно здесь возникает следующий вопрос.
Что происходит с системой после смерти её создателя?
Пока Штайнер сам говорит об Ангелах, карме, культурных эпохах или духовной миссии народов, он по крайней мере утверждает, что сообщает результаты собственного исследования.
Но последующий антропософ уже получает эти результаты готовыми.
Он не открывает заново иерархии.
Он читает о них.
Не исследует с нуля культурные эпохи.
Он узнаёт их схему из лекций.
Не устанавливает самостоятельно кармические связи исторических личностей.
Он получает их как содержание антропософского наследия.
И здесь возникает опасность, которую ранний Штайнер сам прекрасно описал:
живая духовная деятельность отделяется от человека, превращается в самостоятельную систему и затем начинает определять его мышление.
То есть идеи Штайнера сами могут стать отчуждёнными идеями.
От исследования к наследию
Любое учение после смерти своего создателя сталкивается с одной и той же проблемой.
Пока мыслитель жив, его система находится в движении.
Он отвечает на новые вопросы.
Меняет формулировки.
Развивает понятия.
Иногда противоречит собственным прежним словам.
Но после смерти остаётся текст.
Текст уже не отвечает.
Его можно только истолковывать.
Именно поэтому постепенно возникает переход:
исследователь → наследие → традиция → школа → канон.
Это нормальный исторический процесс.
Проблема начинается тогда, когда школа продолжает называть себя исследовательской, но фактически всё больше занимается толкованием уже полученных результатов.
Тогда незаметно меняется главный вопрос.
Вместо:
Что представляет собой действительность?
появляется:
Что говорил об этом Штайнер?
Разница кажется небольшой.
Но методологически она огромна.
Штайнер как источник или Штайнер как критерий?
Разумеется, изучать Штайнера необходимо, если мы говорим об антропософии.
Так же философ изучает Канта, Гегеля или Аристотеля.
Проблема начинается не с чтения Штайнера.
Она начинается тогда, когда его текст становится критерием реальности.
Представим исследование Аримана.
Возможен один путь:
Штайнер предлагает определённую концепцию Аримана. Посмотрим, что она объясняет, какие наблюдения ей соответствуют, какие противоречат, какие существуют альтернативные интерпретации.
Но возможен другой:
Ариман существует именно так, как его описал Штайнер. Теперь нужно выяснить, где именно он проявляется сегодня.
Во втором случае исследовательский вопрос уже почти решён заранее.
Нам остаётся только находить подтверждения.
То же самое может происходить с понятиями:
Люцифера;
эфирного тела;
астрального тела;
народного духа;
культурной эпохи;
кармы;
Михаила;
Аримана;
души сознательной.
Понятие перестаёт быть гипотезой или инструментом исследования.
Оно превращается в готовую онтологическую координату, внутри которой располагается действительность.
Когда термин заменяет объяснение
Это легко увидеть по языку.
Например, говорится:
это ариманическое явление.
Но что именно мы узнали?
Какие наблюдаемые свойства позволяют сделать такой вывод?
Почему они требуют именно понятия Аримана?
Можно ли описать явление психологически, социологически, экономически или политически?
Какая альтернативная интерпретация конкурирует с антропософской?
Что могло бы показать, что определение «ариманическое» ошибочно?
Если эти вопросы не задаются, слово перестаёт объяснять.
Оно классифицирует.
Получается своеобразная герменевтика:
событие → поиск подходящего понятия Штайнера → истолкование события через это понятие.
Система начинает воспроизводить саму себя.
Это особенно видно там, где появляется противоречащий факт
В наших предыдущих публикациях мы рассматривали Россию.
Если духовная схема утверждает, что русский народ антиполитичен, историческая государственность России должна стать серьёзным контрпримером.
Но если контрпример можно объявить проявлением «неподлинной русской сущности», схема сохраняется.
Точно такой же механизм возможен и в современной антропософской интерпретации.
Если событие соответствует Штайнеру — оно подтверждает духовную науку.
Если не соответствует — можно сказать:
мы ещё недостаточно понимаем Штайнера;
проявление искажено противодействующей духовной силой;
истинная закономерность лежит глубже;
событие следует рассматривать в более длительной кармической перспективе.
Каждое отдельное объяснение может быть разумным.
Но их совокупность создаёт опасную возможность:
система оказывается способной пережить практически любой контрпример.
А теория, которую невозможно принципиально поставить под угрозу фактом, постепенно перестаёт быть исследовательской теорией.
Возникает антропософская герменевтика
Мне кажется, это одно из важнейших изменений, произошедших с антропософией.
Первоначальное притязание Штайнера было чрезвычайно сильным:
духовная наука должна исследовать духовную действительность.
Но постепенно центр тяжести легко смещается.
Исследуется уже не столько духовная действительность, сколько отношение событий к корпусу Штайнера.
Возникает огромная культура комментария.
Как понимать такую-то лекцию?
Что Штайнер имел в виду под таким-то выражением?
Как соотнести одно его сообщение с другим?
Как применить сказанное в 1917 году к событию XXI века?
Это может быть интеллектуально очень интересно.
Но это уже другой тип деятельности.
Не исследование мира.
А герменевтика текстов Штайнера.
Именно поэтому можно знать антропософскую литературу великолепно и при этом почти никогда не ставить собственно исследовательского вопроса:
а верна ли исходная схема?
Самый интересный парадокс: это противоречит самому раннему Штайнеру
В «Эгоизме в философии» Штайнер критиковал человека за то, что тот создаёт духовное содержание, выносит его наружу и затем начинает ему подчиняться.
Но что происходит, если содержание было создано не мной, а Штайнером?
Для меня оно уже изначально приходит извне.
Я открываю книгу и узнаю:
существуют такие-то иерархии;
история развивается через такие-то эпохи;
у народов имеются такие-то духовные задачи;
после смерти человек проходит такие-то состояния;
Ариман действует таким-то образом.
Если я принимаю всё это потому, что Штайнер видел, то оказывается, что моя духовная жизнь строится на содержании другого человека.
Возникает почти идеальная структура отчуждения:
индивидуальное духовное содержание Штайнера
↓
текст
↓
канон
↓
объективная антропософская картина мира
↓
мышление последователя внутри готовой картины.
То, что у самого Штайнера претендовало быть результатом индивидуального исследования, у последователя становится предпосылкой исследования.
Поэтому недостаточно постоянно повторять: «Штайнер требовал не верить ему»
Это справедливое возражение.
Штайнер действительно неоднократно подчёркивал значение самостоятельного мышления.
Но проблема находится не только в декларациях.
Можно совершенно искренне утверждать свободу мышления и одновременно находиться внутри системы, которая заранее задаёт большинство фундаментальных онтологических ответов.
Например, мне разрешено свободно исследовать деятельность Аримана.
Но вопрос:
существует ли вообще Ариман как объективное духовное существо?
может уже практически не обсуждаться.
Мне разрешено исследовать карму.
Но не обязательно вопрос:
существует ли именно штайнеровская модель кармы?
Я могу спорить о задачах шестой культурной эпохи.
Но не о том:
существует ли сама эта схема культурных эпох как объективная духовная закономерность?
Таким образом свобода сохраняется внутри системы, но сама система оказывается значительно менее доступной критике.
Это похоже на то, что ранний Штайнер критиковал у Гегеля
И здесь возникает особенно красивая философская симметрия.
Штайнер критиковал Гегеля за то, что тот берёт содержание человеческого Я, превращает его во всеобщий мировой дух, а затем подчиняет ему конкретного человека.
Не происходит ли нечто сходное с самим Штайнером?
Его индивидуальная духовная деятельность создаёт огромную систему.
После его смерти система получает самостоятельное существование.
Последующий антропософ входит в неё уже как в готовый духовный мир.
И теперь не система должна оправдываться перед его мышлением.
Человек начинает выяснять, насколько правильно он сам понял систему.
Отсюда характерная асимметрия:
если я согласен со Штайнером — я понял;
если не согласен — возможно, я ещё не понял достаточно глубоко.
Это очень опасный момент.
Потому что ошибка постепенно перемещается только на одну сторону — к читателю.
Настоящий последователь «Философии свободы» должен иметь право сказать: «Штайнер ошибся»
Мне кажется, это центральный критерий.
Можно ли оставаться антропософом и сказать:
Штайнер здесь ошибался.
Не:
стенографист ошибся.
Не:
перевод неточен.
Не:
эпоха была другой.
Не:
я пока не понимаю глубины сказанного.
А именно:
Штайнер получил неверный результат.
Если такой вывод методологически невозможен, перед нами уже не исследовательская традиция.
Перед нами традиция толкования авторитета.
Причём парадоксально — авторитета философа свободы.
Верность Штайнеру может требовать несогласия со Штайнером
Это один из самых интересных выводов всей нашей серии.
Существует два способа быть последователем Штайнера.
Первый:
сохранять как можно больше содержания его учения.
Второй:
сохранять принцип самостоятельного мышления, даже если он заставляет пересматривать содержание его учения.
И эти две формы верности могут вступить в конфликт.
В таком случае я выбираю вторую.
Потому что она ближе не только современной критической методологии, но и самому раннему философскому импульсу Штайнера.
Но тогда современная антропософия должна изменить собственную структуру
Если признать возможность ошибки Штайнера всерьёз, изменится очень многое.
Лекции перестанут быть последней инстанцией.
Они станут источниками гипотез.
Антропософские понятия перестанут быть готовыми названиями реальности.
Они станут инструментами, которые ещё должны доказать свою продуктивность.
Разногласие с Штайнером перестанет быть признаком недостаточного понимания.
Оно станет нормальным результатом исследования.
Появится возможность сопоставлять:
Штайнера с фактами;
Штайнера с другими духовными традициями;
Штайнера с современной философией;
Штайнера с историей;
Штайнера с психологией;
Штайнера с независимыми духовными исследователями.
И самое главное — Штайнер перестанет быть границей антропософского мышления.
Тогда антропософия снова сможет стать живой
Мне кажется, настоящий кризис антропософии заключается не в том, что люди перестали читать Штайнера.
Скорее наоборот.
Опасность начинается тогда, когда читать Штайнера становится легче, чем мыслить самостоятельно.
Когда на каждый новый вопрос уже находится подходящая цитата.
Когда современное событие объясняется лекцией столетней давности.
Когда неожиданное не разрушает систему, а лишь получает очередное место внутри неё.
Тогда развивается не духовная наука, а самовоспроизводящаяся интерпретационная традиция.
Внешне она может быть чрезвычайно сложной.
Но сложность ещё не означает познавательной продуктивности.
Как отличить исследовательскую традицию от школы толкования?
Я предложил бы простой тест.
Исследовательская традиция постоянно способна производить результаты, которых не было у основателя.
Причём не только новые примеры старых понятий.
А действительно новые понятия.
Новые модели.
Новые методы.
Новые ошибки.
Новые опровержения.
Если через сто лет главным аргументом продолжает оставаться:
«Штайнер говорил…»
это тревожный признак.
Настоящая наука спустя столетие должна далеко уйти от своего основателя.
Физика не осталась ньютоновской.
Биология — дарвиновской в первоначальном виде.
Психология — фрейдовской.
Если духовная наука действительно является наукой, она тоже должна быть способна превзойти Штайнера.
Поэтому современная антропософия сама становится испытанием философии свободы
В начале нашей серии мы спрашивали:
не стала ли поздняя система Штайнера формой отчуждения его собственных ранних идей?
Теперь вопрос становится ещё серьёзнее:
не стала ли современная антропософия отчуждённой формой уже самой системы Штайнера?
То есть перед нами двойное отчуждение.
Сначала индивидуальное духовное содержание получает объективный онтологический статус.
Затем эта объективированная система отделяется уже от самого Штайнера и превращается в наследуемую традицию.
Получается:
живое мышление → духовная система → канон → школа интерпретации.
И на каждом этапе возрастает дистанция между первоначальным свободным мыслительным актом и человеком, который получает готовый результат.
Но именно здесь возникает возможность выхода
Этот пост можно было бы закончить довольно мрачно.
Но я думаю, что кризис одновременно открывает возможность.
Потому что внутри самого наследия Штайнера уже существует средство против собственного догматического превращения.
Это — «Философия свободы».
Если вернуть её принцип в центр антропософии, отношения полностью меняются.
Не:
Штайнер сказал — значит, это духовный факт.
А:
Штайнер сделал утверждение — попробуем понять его основания и проверить его.
Не:
как современное событие вписывается в схему?
А:
выдерживает ли схема сопротивление современного события?
Не:
насколько правильно я понимаю Штайнера?
А:
насколько правильно Штайнер понимал действительность?
Это уже другой тип антропософии.
Не школа сохранения наследия.
А исследовательская традиция.
И именно этому будет посвящена последняя публикация нашей серии:
Штайнер против Штайнера. VIII. Возможно ли преодоление методологического кризиса антропософии?
Там я попытаюсь сформулировать уже не критику, а положительную программу:
как могла бы выглядеть антропософия, в которой духовное переживание не отменяется, но отделяется от интерпретации; Штайнер остаётся важнейшим исследователем, но перестаёт быть непогрешимым авторитетом; а действительность снова получает право сказать исследователю: ты ошибся.