Пост 2. Духовность без нравственной зрелости: что Штайнер увидел в своих учениках?
Один из самых суровых критиков нравственного состояния Антропософского общества — сам Рудольф Штайнер. В 1923 году он говорил о сектантстве, догматизме, эгоизме и недостатке ответственности среди своих последователей. И происходило это не в первые годы движения, когда подобные недостатки можно было бы объяснить неопытностью.
За плечами антропософов были два десятилетия лекций, книг, духовных упражнений и совместной работы. Многие из них искренне стремились к познанию высших миров. Но стремление к духовному познанию не избавило сообщество от вполне земных конфликтов.
Почему многолетнее духовное ученичество не привело к соответствующему развитию нравственной зрелости? Этот вопрос, на мой взгляд, должен предшествовать рассуждениям о мистериальном значении Рождественского собрания.
Когда свобода мышления становится правом соглашаться
19 августа 1923 года, выступая в Пенмайнмауре (Уэльс), Штайнер обратил внимание на то, что посторонние нередко воспринимают антропософию как учение, требующее принятия догматов. И ответственность за такое впечатление он возлагал не только на противников движения.
Штайнер описывал распространённую ситуацию: человека перестают считать настоящим антропософом, потому что он высказал мнение, не соответствующее ожиданиям других участников. Так возникает впечатление об ортодоксии и сектантстве, несовместимое с притязанием антропософии быть свободным духовным движением.
GA 259, выступление 19 августа 1923 года.
Противоречие очевидно. Антропософия провозглашает самостоятельность духовного познания, но её последователи начинают оценивать человека по степени согласия с общепринятыми взглядами. Свобода мышления постепенно превращается в свободу соглашаться.
Здесь действует понятный психологический механизм. Сначала человек принимает определённое учение. Затем оно становится частью его личности и чувства принадлежности к особому кругу. Наконец, критика учения начинает восприниматься как угроза самому человеку. Он защищает уже не столько истину, сколько собственную духовную идентичность.
В такой ситуации несогласный оказывается не возможным носителем нового знания, а человеком, который якобы недостаточно проникся духовными истинами. Именно так общность убеждений может перерастать в духовное высокомерие.
«Милый общественный эгоизм»
24 декабря 1923 года, открывая Рождественское собрание, Штайнер вновь заговорил о замкнутости Общества. Он обсуждал обращение с собственными лекционными циклами: участники изучали их внутри своего круга, хотя эти материалы уже становились достоянием посторонних и использовались противниками для критики антропософии.
Штайнер назвал такой подход «милым общественным эгоизмом» — в контексте привычки сохранять духовную работу преимущественно для внутреннего пользования.
GA 260, вступительное выступление 24 декабря 1923 года.
Не следует превращать это высказывание в прямую характеристику каждого члена Общества: речь шла прежде всего о конкретной проблеме публикации лекций. Но само наблюдение гораздо шире своего непосредственного повода.
Духовное сообщество может постепенно начать существовать ради собственного внутреннего удовлетворения. Люди слушают лекции, обсуждают космическую эволюцию, переживают сопричастность особому знанию. Однако это вовсе не гарантирует изменения их отношений с окружающими.
Можно рассуждать о карме народов, не замечая собственного тщеславия. Можно говорить о любви как космической силе и не проявлять великодушия к несогласному. Можно стремиться к познанию духовных иерархий, оставаясь неспособным признать простую человеческую ошибку.
Духовное содержание само по себе не делает нравственным отношение человека к этому содержанию. В этом, как мне представляется, и заключается более глубокий смысл обнаруженного Штайнером общественного эгоизма.
Развитие способностей или преображение личности?
Здесь нам необходимо обратиться к самой педагогике духовного ученичества. Штайнер не ограничивался лекциями. В книгах «Как достигнуть познания высших миров?» (GA 10) и «Очерк тайноведения» (GA 13) он описывал медитации, концентрацию, упражнения воли и душевного равновесия.
Было бы неверно утверждать, что нравственность для него не имела значения. Напротив, Штайнер подчёркивал необходимость нравственной подготовки и предупреждал, что духовный путь может усиливать самомнение и себялюбие.
Но признание важности нравственности ещё не означает наличия действенной методологии нравственного преображения.
Возьмём известные вспомогательные упражнения: управление мышлением и волей, душевное равновесие, положительное отношение к действительности, непредвзятость, согласование приобретённых качеств. Они могут быть полезны. Однако развитие этих навыков не определяет само по себе нравственную направленность личности.
Человек может великолепно сосредоточиваться и оставаться высокомерным. Может владеть чувствами, но использовать самообладание для давления на других. Может обладать сильной волей, не имея мужества признать собственную неправоту.
Умение владеть собой ещё не равно умению преодолевать собственный эгоизм.
Именно поэтому важно спросить, чему конкретно ученик обучается помимо работы с внутренними состояниями. Как обнаруживать мотивы, скрытые за благородными намерениями? Как различать нравственную интуицию и самооправдание? Как принимать неприятную критику? Как узнавать, что духовное самоусовершенствование стало источником тщеславия?
На эти вопросы недостаточно отвечать призывами к любви, терпимости и смирению. Нужны способы самопроверки, обратная связь со стороны других людей и готовность менять не только представления, но и собственное поведение. В рассмотренных текстах Штайнера этот уровень разработан существенно менее подробно, чем техника духовных упражнений.
Благоговение и критическое сомнение
Особенно сложное противоречие обнаруживается в начале книги «Как достигнуть познания высших миров?». Штайнер придаёт огромное значение благоговению перед истиной и познанием. При этом критическую, осуждающую установку он рассматривает как препятствие для развития сил высшего познания.
Он оговаривает, что речь не о поклонении отдельным людям. Но как ученик, ещё не обладающий самостоятельным сверхчувственным опытом, должен отличить благоговение перед истиной от благоговения перед учителем, сообщающим ему эту истину?
Допустим, ученик слышит рассказ о духовных существах или прошлых воплощениях. Независимой проверки у него нет, поэтому возникают вопросы и сомнения. Но если сама критическая установка кажется ему духовно опасной, он может начать подавлять сомнения вместо того, чтобы выяснять их основания.
Конечно, необходимо различать эмоциональное осуждение и методологическую критику. Первое нередко выражает неприязнь или высокомерие. Вторая требует честной проверки собственных и чужих утверждений. Однако у Штайнера это различие не получило достаточно ясного практического оформления.
В результате духовное ученичество может воспитывать искреннее благоговение, не обеспечивая самостоятельного умения отличать достоверное знание от авторитетного сообщения о знании. Так открывается путь к зависимости, даже если сам учитель призывает к свободе.
Штайнер пытался пробудить самосознание
Нельзя сказать, что Штайнер не видел проблемы. В июне 1923 года он прочитал цикл GA 258 — «История и условия антропософского движения», с показательным подзаголовком «Побуждение к самоосмыслению».
16 июня он призывал участников к мужеству, терпению, терпимости и прежде всего правдивости. На следующий день предупреждал, что без серьёзного изменения внутреннего отношения к общему делу Общество рискует распасться. Судьбу организации он связывал с волей самих антропософов.
GA 258, 16 июня и 17 июня 1923 года.
Однако каким образом он рассчитывал добиться перемены? Одно из предложенных им направлений — воспринимать антропософию как живую духовную реальность, перед которой участники несут внутреннюю ответственность. Штайнер надеялся, что это углубит их нравственное отношение к совместной работе.
Но возникает вопрос: если причиной кризиса была зависимость от духовного авторитета, могло ли усиление преданности антропософии устранить эту зависимость?
Человек, убеждённый, что действует ради объективного духовного импульса, порой ещё труднее признаёт ошибку. Он начинает защищать не собственное мнение, а якобы дело духовного мира. Инакомыслящий в таком случае рискует стать не собеседником, а препятствием на пути высшего предназначения.
Штайнер не призывал к такому поведению; напротив, он критиковал сектантство. Но для оценки педагогической системы недостаточно знать намерения её основателя. Необходимо выяснять, какие формы сознания она способна воспроизводить и существуют ли в ней средства против собственных искажений.
Духовное развитие как форма самоутверждения
Представим человека, пришедшего в антропософию с искренним желанием понять смысл жизни. Постепенно он осваивает особый язык, духовную космологию, представления о карме, посвящении и иерархиях. Он узнаёт многое, чего не знают окружающие.
И здесь появляется соблазн: воспринимать приобретённые знания как свидетельство личного превосходства. Вместо преодоления эгоизма возникает новая, духовно оправданная форма самоутверждения: «Я понимаю высшие истины, а другие ещё не доросли до них».
Подобная опасность особенно велика там, где недостаточно независимых критериев для оценки достижений. Педагог видит реальные результаты обучения, врач сталкивается с течением болезни, исследователь — с фактами, способными опровергнуть гипотезу. Эти проверки не делают людей автоматически нравственными, но заставляют считаться с действительностью.
А как проверить степень духовного совершенства? Числом прочитанных лекций? Продолжительностью медитаций? Уверенностью в существовании высших миров? Признанием со стороны единомышленников?
Ни один из этих признаков не доказывает нравственной зрелости. Более того, человек может воспринимать собственное самомнение как заслуженное свидетельство духовного роста.
Отсюда возникает важнейший вопрос ко всякой системе духовного ученичества: как отличить действительное преображение личности от роста представлений о собственном духовном величии?
Нравственное мужество перед другим человеком
На мой взгляд, нравственное развитие должно проверяться прежде всего не качеством внутренних переживаний, а отношением к другому человеку — особенно к тому, кто не разделяет моих убеждений.
Уважать единомышленника относительно легко. Гораздо труднее признать, что оппонент может оказаться прав. Отказаться от дорогой сердцу идеи, когда факты говорят против неё. Признать эгоистические мотивы за возвышенными намерениями. Попросить прощения, не прикрывая причинённый вред духовными объяснениями.
Для этого необходимо особое мужество — мужество предстать перед истиной без защиты собственного духовного авторитета.
Такое мужество невозможно заменить медитацией или знанием эзотерических схем. Оно предполагает нравственную готовность изменить самого себя, а не только расширить круг своих знаний.
И здесь критическое мышление приобретает нравственное значение. Когда человек допускает собственную ошибку, он ограничивает притязания своего Я. Когда позволяет другому опровергнуть свои убеждения, признаёт самостоятельность чужого сознания. Когда отказывается от удобного заблуждения, преодолевает власть самолюбия.
Но и здесь есть опасность: можно виртуозно критиковать других, оставаясь слепым к себе. Поэтому настоящая нравственная ценность критического мышления проявляется прежде всего в способности обращать его на собственные предпосылки.
Свобода — не только право иметь собственное мнение. Это способность изменить его перед лицом истины.
Что показал кризис 1923 года?
Вернёмся к событиям. Штайнер видел сектантство, замкнутость и недостаток самостоятельности. Он призывал к терпимости, правдивости и внутреннему преображению. Но уже в декабре 1923 года решил лично возглавить Общество.
Отсюда возникает центральное противоречие: если причина кризиса заключалась в нравственной незрелости участников, каким образом изменение организационной структуры могло устранить эту причину?
Можно избрать новое правление, принять устав, провозгласить единство духовного движения и организации. Можно надеяться, что Рождественское собрание станет мощным внутренним импульсом. Но нельзя административным решением научить людей признавать ошибки, уважать независимость другого и отвечать за собственные поступки.
Особенно трудно достичь самостоятельности сообщества, если оно по-прежнему нуждается в исключительном личном авторитете основателя.
Поэтому исторический результат следует оценивать не только по замыслу собрания, но и по дальнейшей жизни Общества. Стали ли его члены самостоятельнее? Научились ли разрешать противоречия? Возникла ли практика открытой критики руководства? Прекратилось ли разделение людей на истинных и неистинных антропософов?
Именно такие вопросы позволяют перейти от почтительного описания духовного события к проверке его действительных последствий.
Вместо заключения
Среди учеников Штайнера было немало искренних, талантливых и самоотверженных людей. Их достижения нельзя отрицать. Но они не снимают вопроса о состоянии сообщества как целого — тем более что сам Штайнер открыто признавал его серьёзные нравственные проблемы.
Духовное учение следует оценивать не только по возвышенности идей, но и по тому, какую личность оно помогает сформировать.
Если человек приобретает духовные знания, но не учится признавать неправоту, глубина такого развития сомнительна. Если умеет медитировать, но не способен уважать свободу другого, его совершенствование нравственно незавершено. Если говорит о свободе, но требует верности единой системе убеждений, свобода превращается в красивое слово.
Возможно, трагедия антропософского движения заключалась не в том, что ученики Штайнера недостаточно усвоили его учение, а в том, что само усвоение учения ещё не делало их нравственно зрелыми людьми.
Тогда Рождественское собрание предстаёт попыткой разрешить организационными и эзотерическими средствами проблему, требовавшую прежде всего преображения самих участников.
Можно ли сделать человека свободным, принимая на себя его ответственность? Можно ли преодолеть зависимость от учителя, усилив его власть?
Эти вопросы станут предметом следующей публикации — о Рождественском собрании как возможном признании неудачи первоначальной модели антропософского самоуправления.