Когда я говорю о евразийской природе России, важно сразу уточнить главное. Речь не идёт о простом повторении идей первых евразийцев. Тем более я не имею в виду следование современному политическому неоевразийству.
Моя концепция евразийства связана с этими направлениями исторически. Однако по смыслу она с ними не совпадает.
Что увидели первые евразийцы
Первые евразийцы — Николай Трубецкой, Пётр Савицкий, Георгий Вернадский, Николай Алексеев и другие — сделали очень важное дело.
Они впервые с такой силой поставили вопрос: Россия не является просто «недо-Европой». Её нельзя понимать как отсталую окраину западной цивилизации. Русская история не сводится к догоняющему движению за Европой.
Россия — это особый исторический мир.
Она не является Европой в чистом виде. Но её нельзя назвать и простой Азией. Россия-Евразия — это большое культурно-историческое пространство. В нём славянское, тюркское, финно-угорское, степное, православное, мусульманское, азиатское и европейское начала образуют особую историческую ткань.
В этом я с классическими евразийцами согласен.
В чём я согласен с классическим евразийством
Классические евразийцы правильно увидели, что Россия формировалась не только из Киева, Москвы и Византии.
Её путь проходил также через степь, Орду, Волгу, Урал, Сибирь и тюркский мир. Кроме того, русская история с самого начала несла опыт многонародности, большого пространства и особого исторического целого.
Также они справедливо отказались от европейской иерархии культур. Согласно этой иерархии, Запад считается вершиной развития, а остальные народы — лишь отсталыми ступенями на пути к западной норме.
Именно здесь классическое евразийство сделало важный шаг. Оно почувствовало, что Россия имеет собственную меру исторического развития.
Однако на этом согласие не заканчивает вопрос. Напротив, здесь начинаются главные расхождения.
Где начинается моё расхождение с первыми евразийцами
Классическое евразийство слишком часто мыслило Россию как особую цивилизационную целостность.
Россия понималась как устойчивый культурно-исторический тип. Также она рассматривалась как большое географическое и историческое тело. У Савицкого это выражалось через понятие «месторазвития». У Вернадского — через широкую историческую связь Руси, степи, Орды и Евразии.
Моя концепция делает акцент на другом.
Россия для меня — не готовая цивилизация. Это незавершённая духовно-историческая задача.
Она не только пространство.
Не только культурно-исторический тип.
И не только особый мир между Европой и Азией.
Прежде всего Россия — живая народная индивидуальность. Она проходит путь через душу ощущающую, душу рассудочную и душу сознательную.
Россия как духовно-исторический организм
Именно поэтому я не могу принять евразийство только как цивилизационную морфологию.
Мне важно не только то, что Россия отличается от Европы. Гораздо существеннее другой вопрос: что происходит с русской душой внутри этого отличия?
Где она созревает?
Когда она подменяет себя государством?
В каких эпохах учится соборности?
Почему иногда подавляет личность?
Как принимает разные народы в живое целое?
Где многонародность становится административной унификацией?
Когда евразийское пространство становится школой духа?
И наконец, где оно остаётся только геополитическим масштабом?
Первые евразийцы часто говорили о России-Евразии как о культурно-историческом организме. Я же говорю о России как о духовно-историческом организме.
Поэтому главный вопрос здесь не только цивилизационный. Он ещё и нравственно-онтологический.
Для чего России дана Евразия
Россия должна не просто осознать себя Евразией. Ей нужно понять, для чего ей дана Евразия.
Вот здесь возникает тема самодуха.
Евразийская судьба России имеет смысл не сама по себе. Большое пространство не становится духовной ценностью только из-за размера. Многонародность тоже не делает страну зрелой автоматически. Кроме того, положение между Европой и Азией не ставит Россию выше обеих сторон.
Нет.
Евразия дана России как испытание.
Сможет ли Россия превратить множество народов в соборность?
Удастся ли ей соединить различия без насилия?
Сумеет ли она увидеть в других культурах не подчинённые окраины, а иные типы человеческого самосознания?
Готова ли она отказаться от иерархии культур?
Способна ли подняться от имперского управления к братству народов?
И наконец, сможет ли стать не цивилизацией господства, а цивилизацией синтеза?
Вот в этом состоит главное отличие моей позиции от классического евразийства.
Для первых евразийцев было важно доказать, что Россия-Евразия — особый культурно-исторический мир. Для меня важнее другое: Россия-Евразия должна стать школой будущего самодуха.
Современное неоевразийство и Дугин
Теперь нужно сказать о современном евразийстве. Прежде всего — о концепции Александра Дугина.
С Дугиным есть внешние точки соприкосновения. Это критика западного универсализма, признание многополярности и отказ от мысли, будто либеральный Запад является единственной нормой человечества.
Кроме того, здесь есть внимание к цивилизационным различиям, традиции, геополитике и противостоянию атлантического и континентального миров.
Но на этом главное сходство заканчивается.
Дугинское неоевразийство строится прежде всего как геополитическая и идеологическая система. В её центре находятся борьба цивилизационных блоков, противостояние Западу, континентальная имперская логика, традиционализм, многополярность и политическая мобилизация.
Большое пространство здесь становится субъектом мировой истории.
Почему геополитика не может быть духовным центром
Моя концепция не отрицает геополитику. Однако она не делает её духовным центром.
Геополитика относится к уровню души рассудочной. Она говорит о пространствах, границах, блоках, безопасности, интересах, стратегиях и центрах силы.
Этот уровень необходим. Без него история превращается в наивную моральную проповедь.
Но если геополитика становится высшей истиной, она начинает поглощать человека.
В таком случае народы превращаются в функции пространства. Культуры становятся элементами цивилизационного блока. Религия превращается в ресурс идентичности. История начинает выглядеть только как поле борьбы больших сил. А человек становится материалом имперской судьбы.
Вот этого я принять не могу.
Христианско-антропософское евразийство
Моя концепция евразийства должна быть не геополитической, а христианско-антропософской.
Это значит, что в центре стоит не пространство, а человек. Не блок, а душа. Не имперская воля, а духовная зрелость. Не победа над Западом, а преображение отношения между культурами.
Иначе говоря, задача состоит не в мобилизации против врага. Гораздо важнее выход к более высокой форме братства народов.
Классическое евразийство рискует остановиться на цивилизационной самобытности. Дугинское неоевразийство, в свою очередь, может превратить евразийство в идеологию противостояния.
А мне важно другое: евразийство как путь преображения.
Евразийство как путь, а не идеология противостояния
В моей концепции речь идёт не о Евразии против Европы. Не о России против Запада. Не о традиции против модерна. И не об империи против либерализма.
Речь идёт о России как пространстве духовного различения.
В этом пространстве разные исторические начала должны пройти через очищение и войти в более высокий синтез.
Европу не нужно просто отвергать. Из Европы необходимо принять то, что связано с душой сознательной: личность, право, свободу, критическое мышление, ответственность и достоинство индивидуального «я».
Азию не следует романтизировать. Из Востока важно принять память о глубине, созерцании, духовной вертикали и связи человека с целым.
Евразийскую многонародность нельзя просто объявить преимуществом. Она должна стать школой реального братства.
Россия как цивилизация синтеза
Вот почему я называю Россию цивилизацией синтеза.
Но синтез — это не смешение всего со всем. Также он не означает унификацию.
Настоящий синтез возможен только там, где различия сохраняются, очищаются и поднимаются к более высокой соборности.
Русское не должно раствориться в евразийском. При этом евразийское не должно быть подавлено русским.
Православие не должно становиться орудием национального превосходства. Многообразие не должно превращаться в хаос. Государство не может подменять духовную жизнь. Геополитике также нельзя становиться новой метафизикой.
Именно в этом состоит моя главная развилка с Дугиным.
Не враг, а Христос как главный принцип
Для неоевразийства опасность Запада часто становится главным организующим принципом.
Для меня таким принципом должен быть не враг, а Христос.
Значит, речь идёт не об отрицании Запада, а о преодолении всякой односторонности. Не о сакрализации России, а о её духовной самокритике. Не об утверждении цивилизационного блока, а о воспитании души сознательной.
И наконец, не об имперской мобилизации, а о культуре самодуха.
Поэтому моя концепция может быть названа евразийством только с существенным уточнением.
Это не геополитическое евразийство.
Не идеологическое.
Не имперское.
Также не антизападное.
Это христианско-антропософское евразийство самодуха.
Главный вопрос моей концепции
Главный вопрос звучит так:
может ли Россия превратить свою евразийскую многосоставность в пространство свободного, соборного и духовно ответственного синтеза культур?
Если да, тогда Россия действительно имеет мировое призвание.
Но это призвание не в господстве. Также оно не в том, чтобы объявить себя высшей цивилизацией. И уж тем более не в замене западного универсализма русско-евразийским универсализмом.
Его смысл в другом.
Россия может показать возможность иной всемирности. Не через подавление различий. Не через иерархию культур. И не через победу одной модели над другими.
Такая всемирность раскрывается через братство народов, диалог типов самосознания, соединение традиции и свободы, соборности и личности, корней и духовной открытости.
От пространства к самодуху
В этом смысле моя концепция ближе к лучшей интуиции первых евразийцев, чем к современному политическому неоевразийству.
Однако она идёт дальше первых евразийцев.
Россия-Евразия должна быть понята не только как культурно-исторический мир. Прежде всего её нужно понять как путь.
Это путь от пространства — к соборности.
От многонародности — к братству.
От цивилизации — к самодуху.
От геополитики — к духовной ответственности.
От исторической судьбы — к сознательному христианскому призванию.