Есть одна формула, которая звучит почти гуманно:
мы не против русского народа, мы против русского государства.
На первый взгляд в ней нет ничего опасного. Конечно, народ и государство не одно и то же. Русский народ нельзя сводить к царской власти, советской власти, современной власти, бюрократии, армии, чиновникам или политической элите.
Но именно в этой очевидной мысли часто скрывается опасная подмена.
Потому что одно дело — различать народ и государство.
И совсем другое — постоянно противопоставлять их так, будто русское государство никогда не может выражать русскую историческую волю.
Откуда взялся образ “угнетённой России”
Мне кажется, в суждениях Штайнера о России очень заметен один австро-немецкий фильтр.
В немецкоязычной либеральной и социалистической среде начала XX века существовал устойчивый образ России: полицейское царское государство, угнетённый народ, преследуемая интеллигенция, революционеры как представители будущего освобождения.
Эта схема была удобна.
Россия как государство выступала противником Австро-Венгрии и Германии. Но при этом можно было говорить: мы не против русских, мы против царизма. Мы сочувствуем русскому народу. Мы поддерживаем его пробуждение. Мы на стороне русской интеллигенции и революционеров.
Внешне это выглядело как сочувствие.
Но внутренне в такой схеме уже было заложено лишение России права на собственную государственную субъектность.
Русский народ признавался.
Русская культура могла вызывать уважение.
Русская душа казалась глубокой и загадочной.
Русское страдание вызывало сочувствие.
А вот русская государственная воля почти автоматически объявлялась чуждой самому народу.
Штайнер и готовая схема эпохи
Я не думаю, что Штайнер просто повторял газетные штампы. Он был слишком глубоким мыслителем для такого примитивного объяснения.
Но он был человеком своей эпохи. Он жил внутри немецкоязычного культурного пространства, внутри австро-германских представлений о славянстве, России, царизме, революции, Средней Европе и Востоке.
И здесь, на мой взгляд, его духовное видение России оказалось смешано с политическими мифами его среды.
Он высоко говорит о будущем русского народа. Но русское государство у него слишком часто выглядит как чуждая оболочка. Русская интеллигенция — как сила, подавленная полицейской властью. Русская политическая воля — как нечто подозрительное, почти не соответствующее настоящей русской душе.
Получается странная картина.
Русским оставляют глубину.
Оставляют духовную восприимчивость.
Оставляют будущую миссию.
Оставляют страдание.
Оставляют “русскую душу”.
Но когда речь заходит о государстве, исторической воле, защите национальных интересов, политическом действии — тут вдруг оказывается, что это уже как бы не подлинная Россия.
А кто тогда имеет право определять, где подлинная Россия, а где неподлинная?
Австрийская пресса?
Немецкая духовная схема?
Русская революционная интеллигенция?
Западный наблюдатель?
Или всё-таки сам русский народ в своей сложной, тяжёлой, противоречивой истории?
“Мы не против народа” как приём смысловой борьбы
Эта формула пережила эпоху Штайнера.
Она звучит и сегодня.
Мы не против русских.
Мы против русского государства.
Мы против российской власти.
Мы против российской политики.
Мы против имперской оболочки.
Мы хотим освободить русский народ от его государства.
Но в чём здесь ловушка?
В том, что русский народ снова превращают в объект чужого истолкования.
За него начинают решать, что он “на самом деле” думает.
Что он “на самом деле” хочет.
Какая власть ему “на самом деле” чужда.
Какое государство его “на самом деле” угнетает.
Какая история является “настоящей”, а какая “искажённой”.
В результате народ как будто защищают, но одновременно лишают его права на собственную волю.
Ему говорят:
ты велик в культуре, но не в государственности;
ты глубок в страдании, но опасен в действии;
ты достоин сочувствия, когда ты жертва;
но как только ты поддерживаешь своё государство — ты уже не выражаешь самого себя.
Это не уважение к народу.
Это способ говорить от имени народа против его собственной исторической судьбы.
Народ и государство нельзя сливать. Но нельзя и разрывать
Конечно, государство нельзя обожествлять.
Русская история знает тяжесть государства. Знает произвол. Знает подавление. Знает бюрократию. Знает трагедии, в которых государственная машина ломала человека.
Но из этого не следует, что русское государство всегда было только врагом русского народа.
Государство в России было ещё и формой собирания земли.
Формой защиты.
Формой удержания огромного пространства.
Формой исторического выживания.
Формой общего служения.
Формой сопротивления внешнему давлению.
Формой цивилизационной памяти.
Да, государство может грешить против народа.
Но народ может и сознательно видеть в государстве опору своей судьбы.
Вот эту сложность очень трудно принять внешнему взгляду. Ему удобнее простая схема: народ хороший, государство плохое.
Но Россия никогда не помещалась в такие схемы.
Что здесь важно для русской антропософии
Русская антропософия не должна повторять антицаристский и антироссийский миф в духовной упаковке.
Нельзя просто говорить: русский народ духовен, а русское государство ему чуждо.
Нельзя считать, что подлинная русская интеллигенция всегда должна быть в оппозиции к государству.
Нельзя признавать за русскими только будущую мистическую миссию, но не признавать за ними настоящей исторической субъектности.
И уж точно нельзя делать из Штайнера непогрешимого судью русской судьбы.
Штайнер мог видеть многое. Но он не был свободен от германоцентризма, от политических схем своей эпохи, от австро-немецкого восприятия России.
И если русские антропософы этого не признают, они будут всё дальше уходить от русского народа.
Главная мысль
Фраза “мы не против русского народа, мы против русского государства” не всегда является проявлением любви к народу.
Иногда это способ отделить народ от его исторической воли.
Иногда это приём смысловой борьбы.
Иногда это попытка оставить России душу, но отнять у неё субъектность.
Поэтому нам нужно очень внимательно различать.
Народ не равен государству.
Но государство не всегда является врагом народа.
Русский народ не должен растворяться в государстве.
Но и русское государство нельзя заранее объявлять чуждым русской душе.
Настоящая задача состоит не в том, чтобы разорвать народ и государство, а в том, чтобы искать их более высокое нравственное согласование.
Государство должно быть подчинено правде.
Народ должен быть субъектом истории.
Культура должна быть свободной.
Духовная жизнь не должна становиться служанкой власти.
Но и русская духовная жизнь не должна становиться служанкой чужих схем о России.
Вот здесь и начинается настоящая русская антропософия.
Не там, где мы повторяем чужой взгляд на Россию.
А там, где мы учимся мыслить Россию изнутри её собственной духовной судьбы.