1. Какую Россию видел Рудольф Штайнер?
Разговор о взглядах Рудольфа Штайнера на Россию почти всегда начинается с известных слов о будущей миссии славянства, шестой послеатлантической культурной эпохе, Самодухе и особой духовной задаче русского народа. Для многих русских антропософов эти высказывания звучат почти как признание великого будущего России.
Но если читать Штайнера внимательно и не вырывать отдельные возвышенные фразы из общего контекста, возникает значительно более сложная и далеко не столь однозначная картина.
Россия у Штайнера действительно связана с будущим. Но именно с будущим — не с той Россией, которая реально существовала в истории.
И отсюда начинается проблема.
Россия как народ будущего
В цикле GA 186 Штайнер распределяет три крупных европейских культурных пространства по трём различным импульсам. Запад связывается у него с могуществом, Средняя Европа — с «сиянием», или идеалистическим началом, Восток — с познанием.
О русском человеке Штайнер говорит особенно определённо: его подлинная связь не с политикой, а «с познанием, с мудростью, которая должна взойти в шестой послеатлантической эпохе человечества».
Так возникает знаменитая триада:
«могущество, сияние и познание — Запад, Середина, Восток».
В этой схеме Россия оказывается носительницей будущего духовного познания. Её настоящая историческая жизнь ещё не выражает её собственной сущности полностью. Подлинное содержание русского народа должно раскрыться позднее, когда человечество перейдёт к следующей культурной эпохе.
На первый взгляд перед нами чрезвычайно высокая оценка России. Запад связан с могуществом, а Восток — с мудростью. Русскому народу отводится будущее духовного развития человечества.
Но уже здесь необходимо задать вопрос: что именно позволяет Штайнеру утверждать, что это и есть подлинная сущность русского народа?
Русская культура как «культура откровения»
Штайнер не считает, что русский человек уже сегодня способен осуществить это будущее духовное познание в зрелой форме.
Напротив, до наступления шестой эпохи он характеризует русскую культуру как «культуру откровения»:
«Русский более, чем кто-либо другой, зависит от провидца, и он весьма восприимчив к тому, что ему дает ясновидящий».
То есть сегодняшняя русская духовность в этой системе ещё преимущественно воспринимающая. Русский способен чувствовать духовное, тянуться к нему, воспринимать откровение, но та форма сознательного духовного познания, которая составляет его действительную миссию, относится к будущему.
Это очень важная деталь.
Получается, что Россия у Штайнера обладает великой миссией, которая пока почти не может быть проверена её реальной историей. Настоящая Россия — лишь подготовка к России будущей.
Именно здесь возникает первая методологическая трудность: любое несоответствие между реальной русской жизнью и схемой Штайнера заранее можно объяснить тем, что истинная русская сущность ещё просто не проявилась.
Русский как «антиполитический» человек
Наиболее резко эта логика проявляется в отношении Штайнера к политике и русской государственности.
Он говорит не просто о слабой политической развитости русского народа. Его формулировка гораздо категоричнее:
«Русский народ не только аполитичен… но даже антиполитичен».
Далее следует ещё более сильное утверждение:
«Русская политика может быть только насквозь ложной, ибо она есть чуждый, не подходящий к русскому характеру элемент».
И наконец:
«Сделать русского политиком по характеру — это всё равно, что сделать его больным».
Это уже не критика царизма, бюрократии или какой-либо конкретной политической системы. Речь идёт о принципиальной несовместимости русского народного характера с политическим началом как таковым.
Но именно здесь перед нами впервые возникает серьёзное столкновение между духовной схемой и исторической реальностью.
Русская история на протяжении многих столетий демонстрирует удивительно устойчивую способность создавать, разрушать и снова создавать сильную государственность.
Киевская Русь, Московское государство, Российская империя, Советский Союз — совершенно разные исторические формы. Однако государственное строительство во всех этих случаях оказывается одним из центральных процессов русской истории.
Можно критиковать конкретные русские государства. Можно говорить об авторитаризме, крепостном праве, бюрократии, подавлении личности, репрессиях. Но совсем другое дело — утверждать, что само политическое начало чуждо русскому народу.
Если народ на протяжении веков вновь и вновь создаёт государство, защищает его, восстанавливает после катастроф и связывает с ним собственное историческое существование, то возникает естественный вопрос:
на каком основании мы должны признать всё это неподлинным проявлением самого народа?
Кто тогда является «настоящим русским»?
У Штайнера постепенно появляется своеобразный критерий подлинности.
Если русский занимается политикой — он действует не из собственной народной сущности.
Если русская политика становится самостоятельной исторической силой — она уже подозрительна, поскольку политика якобы чужда русской натуре.
Если реальная Россия движется в направлении, не совпадающем с предназначенной ей шестой культурной эпохой, можно сказать, что действует не подлинный русский импульс, а нечто чужое или преждевременное.
Но кто же тогда выражает настоящую Россию?
Ответ начинает проявляться в штайнеровской характеристике русской интеллигенции.
Штайнер особенно выделяет тех русских интеллигентов, которые стремятся к «пробуждению» и находятся в конфликте с государственной, прежде всего полицейской властью.
Он пишет, что характер этой интеллигенции возник благодаря тому, что:
«интеллигентно развитые русские, которые хотели быть пробуждёнными, прежде всего, подавлялись полицейской властью».
Они были вынуждены защищаться от неё, по словам Штайнера, «вплоть до мученичества».
Русский, по Штайнеру, хочет сохранить интеллигенцию от погружения в одни лишь инстинкты и сберечь её для будущего времени, когда Самодух сможет соединиться с этой интеллигенцией.
Перед нами постепенно возникает вполне определённый русский тип:
не государственный деятель;
не человек политического действия;
не создатель государства;
не носитель исторической государственной традиции,
а духовно ищущий, неудовлетворённый существующей действительностью интеллигент, находящийся в конфликте с политической властью и обращённый к будущему.
Именно этот тип оказывается у Штайнера особенно близок к «истинной» русской сущности.
Часть России превращается в целое
Но здесь возникает вторая методологическая проблема.
Русская интеллигенция никогда не была единым антигосударственным слоем. Наряду с революционерами, западниками и либералами существовали славянофилы, консерваторы, православные мыслители, государственники, учёные, военные интеллектуалы, писатели и общественные деятели, которые вовсе не считали русскую государственность чем-то чуждым народу.
Русская мысль XIX века спорила сама с собой именно потому, что вопрос о России не имел одного заранее заданного ответа.
Для одних Россия должна была учиться у Европы.
Для других — соединять европейские достижения со своей исторической традицией.
Для третьих — развивать самостоятельный цивилизационный путь.
Для четвёртых — радикально перестроить общество.
Для пятых — сохранить государственность, преобразуя её изнутри.
Но Штайнер словно выбирает из этого сложнейшего пространства одну линию — духовно ищущую и оппозиционную государству интеллигенцию — и делает её привилегированным свидетельством о сущности русского народа.
Так появляется опасность подмены.
Не русская история во всей её полноте определяет понятие России, а заранее избранная часть русской жизни начинает выступать мерой того, что вообще следует считать подлинно русским.
Великая Россия — но только будущая
Отсюда рождается довольно парадоксальный образ.
Штайнер как будто чрезвычайно возвышает Россию.
Ей принадлежит будущая шестая культурная эпоха.
Она связана с Самодухом.
Ей предназначено особое духовное познание.
Но одновременно реальная Россия постоянно оказывается недостаточно русской.
Её политика — болезнь.
Её государственная жизнь не выражает её подлинного предназначения.
Её сегодняшняя культура — лишь подготовительная «культура откровения».
Её собственная эпоха ещё не наступила.
А исторические действия реальных русских людей могут быть объявлены не имеющими отношения к истинной сущности русского народа.
Получается странная формула:
Россия велика, но главным образом та Россия, которой ещё нет.
А исторической России остаётся весьма ограниченное право свидетельствовать о самой себе.
Где здесь действительность?
Именно с этого вопроса я хотел бы начать всю эту серию.
Штайнер неоднократно выступал против абстрактных социальных программ. Он требовал исходить не из схем, а из самой действительности, видеть реально действующие исторические силы и импульсы.
Это требование представляется мне чрезвычайно важным.
Но тогда оно должно быть применено и к самому Штайнеру.
Если мы утверждаем, что русский народ антиполитичен, должны ли мы объяснить многовековую историю русской государственности?
Если считаем подлинной русской сущностью будущее духовное познание, должны ли мы показать, каким образом именно оно обнаруживается в реальном историческом развитии народа?
Если конкретные действия миллионов русских людей не соответствуют предполагаемой народной миссии, имеем ли мы право просто объявить эти действия неподлинными?
И наконец, самый главный вопрос:
что должно определять наше понятие русского народа — заранее известная нам духовная миссия или сама историческая биография народа во всей её сложности и противоречивости?
Я не собираюсь в этой серии отрицать всё, что Штайнер говорил о России.
Напротив, мне кажется, он действительно увидел некоторые чрезвычайно важные черты русской культуры: стремление к последней правде, жажду социальной справедливости, духовный поиск, неудовлетворённость чисто материальным устройством жизни, особую остроту отношений России и Запада.
Но увидеть часть действительности ещё не значит увидеть целое.
И главный вопрос состоит именно в этом: не произошло ли со Штайнером то, против чего он сам постоянно предупреждал своих слушателей?
Не превратилась ли живая историческая Россия в иллюстрацию к заранее построенной духовной схеме?
В следующих публикациях мы попробуем проверить это уже на конкретных тезисах Штайнера — начиная с самого радикального: почему он считал русский народ «антиполитичным» и насколько это вообще совместимо с русской историей.