2. «Русский становится больным, когда становится политиком»: откуда у Штайнера эта Россия?
В первой публикации мы попытались в общих чертах реконструировать образ России у Рудольфа Штайнера. Россия для него — прежде всего страна будущего. Её подлинная миссия связана не с государственным могуществом и не с политикой, а с будущим духовным познанием, которое должно раскрыться в шестой послеатлантической культурной эпохе.
Но именно из этой схемы Штайнер делает один из самых радикальных своих выводов о русском народе:
«Русский народ не только аполитичен, подобно немецкому, но даже антиполитичен».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
И далее:
«Русская политика может быть только насквозь ложной, ибо она есть чуждый, не подходящий к русскому характеру элемент».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Наконец, формулировка становится предельно жёсткой:
«Сделать русского политиком по характеру — это всё равно, что сделать его больным, так как в среде русского народа стать «политиком» означает стать больным, означает принять в себя силы разрушения».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Это уже не случайное замечание и не критика какого-либо конкретного русского правительства. Перед нами фундаментальное положение штайнеровской концепции России.
И именно поэтому его необходимо проверить особенно внимательно.
Аполитичность или антиполитичность?
Между этими понятиями есть огромная разница.
Можно сказать, что определённый народ в какую-то эпоху недостаточно политически организован, что его общество слабо участвует в управлении, что государство существует отдельно от гражданского общества.
Но Штайнер утверждает совсем другое.
Русский не просто недостаточно политичен. Политическое начало противоречит самой его природе.
Британская политика, по Штайнеру, соответствует природе англоязычного народа. Немецкая уже находится в более сложном отношении к германской сущности. Но у русского противоречие максимально:
политика — не его сфера вообще.
Его настоящее предназначение связано с другим:
«Он имеет общее с кое-чем иным: с тем, что является третьей силой в гётевской «Сказке», с познанием, с мудростью, которая должна взойти в шестой послеатлантической эпохе человечества».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
И затем следует формула:
«Такова трёхчленность: могущество, сияние и познание — Запад, Середина, Восток».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Получается законченная конструкция:
Запад — могущество.
Средняя Европа — идеализм и духовная культура.
Восток — будущее познание.
И если русский начинает заниматься тем, что принадлежит Западу, — политикой и могуществом, — он отклоняется от собственной сущности.
Внутри схемы всё выглядит стройно.
Проблема начинается в тот момент, когда мы обращаемся к истории.
Государство как один из самых устойчивых фактов русской истории
Что мы реально видим на протяжении многих веков?
Распад древнерусского политического пространства сменяется собиранием земель вокруг Москвы.
После Смуты начала XVII века государственность не исчезает — она восстанавливается.
Россия превращается в империю.
Создаёт огромную административную, военную и дипломатическую систему.
Осваивает пространство от Балтики до Тихого океана.
После революционной катастрофы 1917 года старая государственная форма рушится — но вместо исчезновения государства возникает Советский Союз, причём с чрезвычайно сильной централизацией.
После распада СССР российское государство снова не исчезает.
Можно совершенно по-разному относиться к Московскому царству, Российской империи, СССР или современной России. Можно спорить об их политическом устройстве, цене централизации, степени свободы, насилии государства над человеком.
Но трудно отрицать сам исторический факт:
способность создавать и восстанавливать большое политическое целое является одной из наиболее устойчивых закономерностей русской истории.
И здесь утверждение об «антиполитичности» русского народа начинает выглядеть чрезвычайно странно.
Можно ли тысячелетнюю закономерность объявить случайностью?
Допустим, Штайнер сказал бы, что русская государственность была навязана народу сверху.
Но кем?
Чтобы политическая форма сохранялась столетиями, переживала смену династий, социальные потрясения, революции, гражданские войны и идеологические перевороты, недостаточно существования узкой правящей группы.
Государство необходимо поддерживать.
Его необходимо защищать.
В нём необходимо служить.
Необходимо признавать хотя бы сам принцип существования политического целого.
Русский крестьянин мог ненавидеть помещика и чиновника, купец — бюрократию, интеллигент — цензуру, рабочий — социальное устройство. Но из недовольства конкретным государством совершенно не следует отрицание государства как такового.
И именно этого различия у Штайнера почти нет.
Конфликт с государством он превращает в доказательство чуждости государственности русскому народу.
Это логически далеко не одно и то же.
Государство и власть — тоже не одно и то же
Человек может считать власть несправедливой и одновременно быть государственником.
Можно противостоять конкретному правительству и считать необходимым сохранение страны.
Можно требовать политических реформ и не желать разрушения государства.
Можно даже участвовать в революции и при этом стремиться создать вместо старой государственной формы новую.
История русской революции особенно хорошо это показывает.
Большевики разрушали старую политическую систему вовсе не для того, чтобы оставить Россию без государства. Они чрезвычайно быстро начали строить собственное.
Красная армия.
Централизованное управление.
Новая система права.
Новые органы безопасности.
Новая административная вертикаль.
Новый союз республик.
То есть даже наиболее радикальное отрицание старого российского государства закончилось не реализацией «антиполитической» природы народа, а созданием новой и ещё более мощной государственной машины.
Как это объяснить в системе Штайнера?
У Штайнера ответ приготовлен заранее
И вот здесь появляется методологическая проблема, значительно более серьёзная, чем просто ошибочное историческое наблюдение.
Штайнер пишет:
«Русский антиполитичен, а не просто аполитичен. Им могут овладеть политики вроде тех, что стояли у исходной позиции этой военной катастрофы. Но эти политики действовали не как русские, а как нечто совсем иное».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
И ещё:
«Русский же становится больным, если ему приходится сделаться политиком, поскольку он не имеет ничего общего с политикой, когда находится в среде своего народа».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Обратите внимание на механизм рассуждения.
Если русский ведёт себя неполитически — это соответствует русской сущности.
Если русский занимается политикой — он уже действует «не как русский».
То есть факты, которые могли бы опровергнуть теорию, заранее выводятся за пределы предмета исследования.
Русский политик существует?
Он просто действует не как русский.
Русский народ создаёт государство?
Это ещё не означает, что государственность соответствует его сущности.
Россия превращается в империю?
Это политическая оболочка, а не настоящий русский импульс.
Возникает практически неопровержимая конструкция.
Где находится настоящий русский?
Здесь особенно важна другая часть той же лекции.
Штайнер совершенно иначе относится к русской интеллигенции, находившейся в конфликте с государственной властью.
Он пишет:
«Та конфигурация, тот характер, которым сегодня обладает русская интеллигенция, они приобретены благодаря тому, что интеллигентно развитые русские, которые хотели быть пробуждёнными, прежде всего, подавлялись полицейской властью».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
И далее:
«Они были вынуждены вплоть до мученичества защищаться против этой полицейской власти».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Наконец:
«Специфический характер этой русской интеллигенции, которая именно хочет сохранить себя для будущего спиритуального импульса человечества, целиком обусловлен полицейским подавлением, доходящим там до мученичества».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Получается весьма характерная асимметрия.
Русский, связанный с государственным строительством, может оказаться человеком, действующим «не как русский».
Но русский интеллигент, противостоящий государственной власти, оказывается проявлением будущего русского духовного импульса.
И здесь возникает принципиальный вопрос:
почему именно эта часть русского общества получает у Штайнера привилегированное право выражать сущность России?
Ведь русская интеллигенция была разной
В России существовала не только революционная и либеральная интеллигенция.
Существовали государственники.
Славянофилы.
Консервативные мыслители.
Православные философы.
Военные интеллектуалы.
Историки, юристы, писатели и общественные деятели, которые могли резко критиковать конкретные недостатки государства, но не считали саму русскую государственность исторической ошибкой.
Более того, внутри русской мысли XIX века шёл огромный спор именно о том, что представляет собой Россия и каким должен быть её дальнейший путь.
Но если принять исходный тезис Штайнера об антиполитичности русского народа, результат этого спора в значительной степени определён заранее.
Тот, кто дистанцируется от государства, оказывается ближе к русской сущности.
Тот, кто видит в государстве положительный исторический смысл, — дальше от неё.
То есть Штайнер не столько извлекает представление о русском народе из всей полноты русской истории, сколько отбирает из истории те явления, которые соответствуют уже существующей у него духовной типологии.
Особенно странно это выглядит рядом с Англией
Англичанин у Штайнера политичен по своей природе.
Русский — антиполитичен.
Но что это означает?
Если англичане создают могущественную империю, развивают парламентские учреждения, ведут мировую политику, защищают национальные интересы — это выражение их народной сущности.
Если русские создают огромное государство, ведут внешнюю политику, расширяют территорию, защищают границы и веками поддерживают собственное политическое пространство — это почему-то не является доказательством политической природы русского народа.
Получается странная методологическая асимметрия.
Английская история подтверждает английскую сущность.
Русская история, когда она противоречит схеме, объявляется не выражающей русскую сущность.
Но тогда возникает вопрос: что мы вообще называем духовным исследованием народного характера?
Исследование фактов?
Или распределение фактов по заранее подготовленным категориям?
Может быть, Штайнер увидел реальную черту — но сделал из неё слишком большой вывод
Здесь всё-таки не следует впадать в противоположную крайность.
В русской истории действительно существует очень сильное напряжение между народом и государством.
Недоверие к чиновнику.
Отчуждение от официальной политической жизни.
Представление о власти как о чём-то стоящем над обществом.
Резкое различие между «землёй» и «властью».
Способность жить огромным пластом неполитической общественной и духовной жизни.
Возможно, именно эту особенность Штайнер действительно почувствовал.
Но из тезиса:
«русский человек часто отчуждён от политики»
совершенно не следует:
«политика противоречит сущности русского народа».
А тем более не следует:
«русский становится больным, когда становится политиком».
Между наблюдением и выводом лежит огромная дистанция.
И именно эту дистанцию у Штайнера заполняет не исторический анализ, а его схема культурных эпох.
Самый неудобный вопрос
Поэтому главный вопрос этой публикации можно сформулировать предельно просто.
Предположим, мы ничего заранее не знаем о духовной миссии России.
Перед нами только её история.
Что было бы естественнее заключить из этой истории?
Что русский народ органически неспособен к политической жизни?
Или что государственное строительство, наряду с духовным исканием, религиозностью, общинностью и стремлением к социальной справедливости, является одним из глубочайших и наиболее устойчивых русских исторических импульсов?
Мне представляется, что второй вывод гораздо лучше соответствует фактам.
И тогда возникает подозрение, которое будет сопровождать нас на протяжении всей этой серии:
Штайнер не открыл антиполитическую сущность русского народа в русской истории. Он сначала определил русскую миссию как будущую миссию духовного познания, противопоставил её западному импульсу могущества — и уже из этой схемы вывел антиполитичность русского.
А затем реальные русские политики, государственные деятели и целые эпохи государственного строительства были объявлены проявлениями чего-то, что действует в русском человеке «не как русское».
Получается именно то, против чего сам Штайнер постоянно выступал:
не понятие рождается из действительности — действительность подгоняется под понятие.
И если это так, проблема его взгляда на Россию гораздо глубже одной ошибочной фразы о политике.
Перед нами возникает вопрос о состоятельности самого метода, с помощью которого Штайнер определяет, что в истории народа является его подлинной сущностью, а что — лишь отклонением от неё.