8. Германский импульс можно принять, русский цивилизационный импульс — опасен?
В предыдущих публикациях мы постепенно подошли к одному из самых интересных противоречий в отношении Рудольфа Штайнера к России.
С одной стороны, Россия для него — народ великого будущего. Именно Восточная Европа должна стать главным пространством шестой послеатлантической культурной эпохи и развития Самодуха.
Но, с другой стороны, современная Россия оказывается ещё не способной самостоятельно создать духовное содержание, необходимое для этой будущей миссии.
Это содержание должно прийти прежде всего из Средней Европы, а точнее — из германского духовного развития.
И здесь возникает вопрос, который трудно обойти:
почему германское национально-духовное самоутверждение у Штайнера является выражением объективной мировой задачи, тогда как аналогичное русское самоутверждение столь легко оказывается славянофильством, панславизмом или даже национальной «манией величия»?
Германский дух имеет всемирную задачу
В лекциях военных лет Штайнер неоднократно говорит о германской культуре не просто как об одной из национальных культур Европы.
За немецкой философией и литературой он видит особый мировой духовный импульс.
Гёте, Фихте, Шеллинг, Гегель для него являются выражением глубинной задачи Средней Европы.
Характеризуя немецкий дух, Штайнер говорит, что его задача состоит в том, чтобы оформить духовное переживание в мир идей.
И специально подчёркивает: признание такой миссии вовсе не обязательно является национализмом. По его мнению, к этому можно прийти как совершенно объективный наблюдатель исторического развития.
(Р. Штайнер. GA 174b, лекция 7, Штутгарт, 12 марта 1916 г.)
Это чрезвычайно важный момент.
Немец может утверждать:
наша культура обладает особой мировой духовной задачей —
и само по себе это не рассматривается Штайнером как национальное самовозвеличивание.
Напротив, это может быть объективным духовнонаучным утверждением.
Более того: Россия должна этот импульс принять
Но Штайнер идёт значительно дальше.
Он прямо говорит о необходимом соединении германского и русского духовных начал.
По его словам, Россия обладает особой восприимчивостью, и именно поэтому её будущая задача должна первоначально осуществляться не посредством самостоятельного творчества, а через усвоение того, что приходит из Средней Европы.
В той же лекции он формулирует это почти предельно:
русский народ должен принять то, что рождается из среднеевропейской сущности; в нынешней послеатлантической эпохе он пока ещё не является самостоятельно творческим народом в соответствующем смысле.
(Р. Штайнер. GA 174b, лекция 7, Штутгарт, 12 марта 1916 г.)
И ещё сильнее:
будущая культурная задача, по Штайнеру, сможет осуществиться только тогда, когда русская способность к восприятию соединится с тем, что способно возникнуть из германской народной сущности.
Получается довольно ясное распределение ролей.
Германия производит духовное содержание.
Россия его воспринимает.
А затем уже из этого соединения должна возникнуть будущая культура.
Но что происходит, когда Россия сама объявляет себя носителем мировой миссии?
Вот здесь интонация резко меняется.
Штайнер подробно рассматривает славянофильство.
Ему хорошо известен его основной тезис:
Западная Европа переживает кризис;
Россия представляет собой иной исторический и духовный тип;
в будущем именно Россия сможет внести новое содержание в европейское развитие.
Само по себе это утверждение структурно очень похоже на то, что Штайнер говорит о Германии.
У Германии есть особая духовная сущность.
Она имеет мировой смысл.
Её культурное содержание должно войти в будущее человечества.
Но когда похожая мысль возникает в России, Штайнер оценивает её совсем иначе.
В лекции 4 марта 1915 года, опираясь в том числе на критику Владимира Соловьёва, он описывает развитие славянофильства как течение, которое постепенно приблизилось к «мании величия».
Он особенно критически относится к мысли:
Запад разлагается, а молодая Россия должна принести ему спасение.
(Р. Штайнер. GA 64, Берлин, 4 марта 1915 г.)
И здесь действительно трудно не заметить асимметрию.
Германия говорит о своей миссии — это духовная наука
Германский мыслитель может сказать:
наш народ обладает особой духовной задачей;
наша философия выражает нечто необходимое человечеству;
русский Восток должен воспринять то, что развивается в немецкой культуре;
союз германского и русского духа является условием будущего.
И Штайнер считает возможным утверждать всё это не из национального чувства, а на основании объективных духовных фактов.
Но русский мыслитель говорит:
Россия представляет собой самостоятельный культурно-исторический тип;
Запад не является универсальной нормой человеческого развития;
Россия способна принести миру собственное духовное содержание —
и здесь уже возникает подозрение в национальном самообожествлении.
Почему?
Данилевский становится особенно неудобной фигурой
Именно поэтому чрезвычайно интересен Николай Данилевский.
Его концепция вообще не требует считать Россию «лучше всех».
Её центральная мысль гораздо радикальнее:
единой универсальной европейской цивилизации, представляющей собой норму для всех народов, просто не существует.
Существуют разные культурно-исторические типы.
Египетский.
Греческий.
Римский.
Европейский.
Славянский.
Каждый развивается по собственной внутренней логике.
То есть Данилевский фактически отказывается признавать Европу мерой России.
Это принципиально.
Россия может учиться у Европы.
Заимствовать технологии.
Науку.
Формы культуры.
Но она не обязана становиться Европой.
И её исторический смысл не должен определяться тем, насколько успешно она осуществляет европейскую или германскую духовную задачу.
Вот такая позиция почти неизбежно сталкивается со штайнеровской схемой.
Потому что роли там уже распределены иначе.
У Штайнера культурные роли определены заранее
Штайнер исходит из последовательности послеатлантических культурных эпох.
Современная эпоха связана с душой сознательной.
Следующая — с Самодухом.
Запад, Средняя Европа и Восток получают различные задачи.
В GA 186 эта схема принимает известную формулу:
Запад — могущество, Средняя Европа — сияние, Восток — познание.
Отсюда уже почти автоматически получается:
Средняя Европа должна выработать определённое духовное содержание сейчас.
Россия должна подготовить духовную способность будущего.
Следовательно, Россия должна пройти стадию восприятия.
Но тогда русская мысль, утверждающая:
«Мы уже являемся самостоятельным цивилизационным субъектом», —
становится неудобной не потому, что она обязательно опровергнута историческими фактами.
Она неудобна потому, что нарушает заранее распределённые роли.
И здесь Данилевский предлагает совершенно другой метод
В этом отношении сравнение Штайнера с Данилевским особенно интересно.
Штайнер, по существу, идёт от универсальной духовной схемы к России:
сначала место России в мировой эволюции — затем истолкование русской истории.
Данилевский движется в обратном направлении:
сначала конкретная историческая индивидуальность цивилизаций — затем попытка понять закономерность их отношений.
Разумеется, Данилевского тоже можно критиковать.
Его культурно-исторические типы также являются теоретической конструкцией.
Его противопоставление России и Европы местами чрезмерно.
Его панславистские ожидания во многом не осуществились.
Но методологически он задаёт вопрос, которого практически нет у Штайнера:
а что, если Россия вообще не является недоразвившейся формой чего-то европейского и не является «ожидающей» культурой, содержание которой должно прийти извне?
Что, если Россия уже имеет собственную завершённую историческую биографию?
Византия — хороший пример
Штайнер приводит восприятие византийского христианства как пример русской способности принимать духовное содержание извне.
Но этот же пример можно прочитать совершенно иначе.
Да, христианство пришло на Русь из Византии.
Но разве русское православие осталось просто византийской копией?
Нет.
На русской почве возникла собственная религиозная культура.
Собственная святость.
Собственная иконописная традиция.
Собственная монашеская жизнь.
Собственное переживание государственности.
Собственная религиозная философия.
То есть Россия не просто воспринимает.
Она перерабатывает.
То же самое происходит позднее с европейской культурой.
Пётр заимствует Европу — и возникает не Европа
Россия XVIII века массово заимствует европейские формы.
Государственное управление.
Армию.
Науку.
Образование.
Философию.
Литературные жанры.
Но результатом становится не Германия и не Франция на русской территории.
Через столетие возникает совершенно самостоятельная культура Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, русской музыки, русской религиозной философии.
То есть историческая закономерность России скорее выглядит так:
чужое содержание принимается → разрушается его первоначальная форма → оно перерабатывается внутри русского исторического организма → возникает новое собственное содержание.
Это совсем не пассивная восприимчивость.
Это особый тип цивилизационного синтеза.
И тогда весь вопрос о будущем России начинает выглядеть иначе.
Может быть, Самодух следует искать не после русской истории, а внутри неё?
Если Россия действительно должна когда-нибудь стать пространством культуры Самодуха, то почему обязательно считать, что эта возможность пока существует лишь как ожидание?
Может быть, исторические предпосылки будущего уже нужно искать в самой российской истории?
В способности соединять Восток и Запад.
Православие и европейскую культуру.
Европейские институты и евразийское пространство.
Разные народы.
Религии.
Культурные традиции.
В способности принимать чужое, но не растворяться в нём.
Тогда будущая универсальность России возникает не потому, что когда-нибудь сверху осуществится заранее предназначенная ей шестая эпоха.
Она становится результатом её реального цивилизационного пути.
И здесь различие со Штайнером становится принципиальным.
Есть ещё одна важная оговорка
Не следует забывать, что особенно резкие высказывания Штайнера о славянофильстве и германской миссии относятся к 1915–1916 годам, то есть к Первой мировой войне.
Штайнер выступает перед преимущественно немецкой аудиторией в момент войны Германии и Австро-Венгрии с Российской империей.
Это само по себе ничего не опровергает.
Но такой контекст обязательно должен учитываться.
Потому что заявления о духовной мировой миссии собственного культурного пространства всегда требуют повышенной критичности именно тогда, когда это пространство ведёт войну с другим.
Тем более показательно, что Штайнер специально настаивает: речь идёт не о немецком национализме, а об объективных духовных закономерностях.
Но именно такое утверждение и нуждается в проверке.
Кто определяет, где заканчивается духовная миссия и начинается национализм?
Представим две формулы.
Первая:
германский народ обладает особой духовной задачей; Россия должна воспринять плоды германской духовной культуры.
Вторая:
русский народ обладает особой духовной задачей; Европа должна воспринять нечто из русского духовного опыта.
По своей логической форме они почти симметричны.
Но у Штайнера первая может быть выражением объективного духовного знания.
А вторая чрезвычайно легко превращается в опасный панславизм.
Значит, различие находится не в самой структуре утверждения.
Оно появляется потому, что Штайнер заранее знает, какую роль должен играть каждый народ.
И тогда мы снова возвращаемся к главной проблеме нашей серии.
Теория сначала назначает народам роли
Если мировая духовная схема заранее говорит:
Германия должна дать определённое содержание;
Россия должна его принять;
то все исторические явления начинают сортироваться относительно этой схемы.
Русский интерес к немецкой культуре подтверждает правильное развитие.
Русская восприимчивость подтверждает правильное развитие.
Русская интеллигенция, ориентированная на Европу, подтверждает правильное развитие.
А русский мыслитель, утверждающий самостоятельность российской цивилизации, становится проблемой.
Не обязательно потому, что он ошибается в фактах.
А потому, что он пытается переписать уже назначенную России роль.
Вот здесь духовная наука рискует превратиться в то, против чего сам Штайнер постоянно выступал:
в систему понятий, которой действительность должна подчиняться.
Поэтому главный вопрос звучит очень просто
Никто не обязан отрицать огромный вклад Германии в мировую духовную культуру.
Гёте, Гегель, Фихте, Шеллинг действительно принадлежат человечеству.
Россия действительно многое восприняла из немецкой культуры.
Но почему из этого следует, что Германия обладает правом духовно определять направление русского развития?
И почему русская попытка определить свою цивилизационную задачу из собственной истории менее легитимна?
Если народ способен быть субъектом духовной истории, это право должно быть признано за всеми народами одинаково.
Иначе возникает скрытая иерархия:
одни народы формулируют всемирные духовные истины, а другие должны правильно понять предназначенную им роль.
И, возможно, именно здесь наиболее ясно проявляется германоцентрическая граница штайнеровской историософии России.