7. Британский «кошмар»: что именно должно было подавлять Россию?
В предыдущей публикации мы подошли к довольно странной двойственности в историософии Рудольфа Штайнера.
С одной стороны, Россия должна получить важнейший духовный импульс из Средней Европы. Соединение германского и русского духовных начал он рассматривает как плодотворное и необходимое.
С другой стороны, воздействие англо-американского мира на Восток описывается совершенно иначе.
В первой лекции GA 186 Штайнер использует для него чрезвычайно сильный образ — «кошмар».
Но что именно представляет собой этот британский «кошмар»?
Либерализм?
Парламентаризм?
Западный капитализм?
Большевизм?
Социалистический эксперимент?
Геополитическое давление Британской империи?
Или всё это вместе?
При внимательном чтении обнаруживается важное обстоятельство: Штайнер не даёт однозначного политического ответа.
И именно здесь возникает новая проблема его исторической схемы.
Что такое «кошмар» у самого Штайнера?
Начинает Штайнер вовсе не с политики.
Он говорит об определённом «образе человека», который исторически складывается у народов Запада и Востока.
Западный образ человека, перенесённый в сверхчувственное переживание у Стража Порога, по его словам, предстаёт как «призрак».
Восточный — как «кошмар»:
«А если вы попробуете описать азиата или образованного русского, описать то, как он представляет себе образ человека, то это, будучи донесённым до Стража Порога, выступит перед вами как кошмар».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 1, Дорнах, 29 ноября 1918 г.)
Но этот восточный образ является кошмаром не потому, что он ложен в том же смысле, что западный «призрак».
Здесь Штайнер проводит принципиальное различие.
Западный образ человека связан с прошлым — прежде всего с наследием римского государственного и правового мышления.
А Восток несёт нечто, относящееся к будущему.
Проблема Востока состоит в другом: его будущая духовная сила ещё не созрела.
Штайнер пишет:
«Этот образ оказывается кошмаром по той причине, что инстинкты, заявляющие о себе на Востоке, когда определяется этот образ, питаются ещё несовершенной силой. Только в будущем, в шестой послеатлантической культуре они разовьются до своей полной высоты».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 1, Дорнах, 29 ноября 1918 г.)
И вот затем появляется Британия.
«Устремления британской мировой державы»
Штайнер говорит:
«Сила, которая ныне распространяет своё действие на Востоке, она не отжила свой век; и именно в современности она по-настоящему деятельна. Это есть та сила, что происходит из британской мировой державы».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 1, Дорнах, 29 ноября 1918 г.)
И далее:
«…на Востоке образ человека отпечатлевается в душах людей таким образом, что кошмаром становится в них всё то, что ещё долго будет действовать в мире как устремления британской мировой державы».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 1, Дорнах, 29 ноября 1918 г.)
Наконец:
«Импульс британо-американской мировой державы — это для того пребывает в мире как кошмар, как опора кошмара, чтобы привести людей на Востоке к сознательному рождению соответствующего образа человека».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 1, Дорнах, 29 ноября 1918 г.)
Вот это очень важно.
Британский импульс у Штайнера оказывается одновременно чуждым России и каким-то образом необходимым ей.
Он давит на Восток.
Но именно это давление должно заставить Восток проснуться.
Получается своеобразная духовно-историческая диалектика:
Британия давит на Россию → Россия переживает это давление как кошмар → через преодоление этого кошмара Россия осознаёт собственную духовную сущность.
В этом смысле британский импульс становится почти отрицательным воспитателем России.
Но что именно делает Британия?
Вот здесь начинается трудность.
Штайнер говорит об «устремлениях британской мировой державы».
Это очень широкое понятие.
Из текста первой лекции невозможно вывести, что «кошмар» означает исключительно:
большевизм;
либерализм;
масонство;
капитализм;
Февральскую революцию;
Октябрьскую революцию;
военную интервенцию;
или какую-то конкретную форму западного политического устройства.
Штайнер говорит значительно шире.
Речь идёт о мировом властном импульсе англо-американского мира, который стремится отпечатать себя на Востоке.
Поэтому было бы неправильно написать:
«Штайнер называл большевизм британским кошмаром».
Такого утверждения у него нет.
Но было бы столь же неверно полностью отделять «кошмар» от политики.
Потому что речь идёт именно о британской мировой державе, её исторической силе и её стремлениях.
То есть перед нами одновременно духовная и геополитическая категория.
И тут начинается самое интересное.
Британский политический человек противоположен русскому
В другой части того же цикла Штайнер противопоставляет западного и русского человека почти предельно резко.
Для англоязычного мира политическое сознание является естественной частью народной души.
Русский же, наоборот, политике внутренне чужд.
Штайнер даже говорит:
«В русской народной душе нет ничего, что было бы внутренне родственно политическим основам английской и американской народной души».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, Дорнах, 15 декабря 1918 г.)
Это позволяет несколько точнее понять «кошмар».
Британское воздействие угрожает Востоку не только потому, что Британия — геополитический противник.
Оно несёт чуждый России тип социальной и политической организации человека.
Англо-американский мир находится дома в политике.
Русский — по Штайнеру — нет.
Поэтому распространение западной политической формы на Россию может рассматриваться как давление чужого цивилизационного принципа.
И здесь возникает очень интересный исторический вопрос.
Может быть, «кошмаром» логичнее считать не социализм, а западную политическую модель?
Это уже не утверждение Штайнера, а наша попытка проверить его конструкцию исторически.
Если британский импульс является противоположностью русской «антиполитической» природе, то какой общественный строй естественнее всего связать с британским влиянием?
Большевистский социализм?
Или всё-таки западную либерально-парламентскую модель?
Второе выглядит значительно естественнее.
Британская политическая традиция исторически связана с парламентом, конституционализмом, партийной политикой, правовыми институтами, частной собственностью и постепенной политической эволюцией.
И если представить Россию начала XX века, максимально приблизившуюся к западному политическому образцу, то это будет скорее Россия после Февральской революции, чем большевистская Россия после Октября.
Монархия уничтожена.
Появляется республика.
Партийная политика получает свободу.
Обещается Учредительное собрание.
Россия должна развиваться в направлении европейского парламентского государства.
Вот это действительно можно представить как наложение западного политического образа на Россию.
Но тогда возникает противоречие.
Та самая интеллигенция, которую Штайнер высоко ценит, и несла западную политическую модель
В предыдущем посте мы увидели, что Штайнер с большим вниманием относится к оппозиционной русской интеллигенции.
Она борется с полицейским государством.
Она стремится к «пробуждению».
Она сохраняет себя для будущего духовного импульса России.
Он даже прямо упоминает кадетов.
Но именно значительная часть этой интеллигенции выступала за:
конституцию;
парламент;
гражданские свободы;
правовое государство;
политические партии;
европейские формы общественной жизни.
То есть именно за те институты, которые исторически гораздо ближе англо-французской политической традиции, чем русскому «антиполитическому» человеку, описанному самим Штайнером.
Получается парадокс.
С одной стороны, англо-американский политический импульс для Востока — «кошмар».
С другой — та часть русской интеллигенции, которая наиболее активно усваивала западные политические представления, оказывается у Штайнера одним из носителей будущего русского духовного импульса.
Как совместить одно с другим?
А затем появляется социалистический эксперимент
Но этим противоречие не заканчивается.
Через несколько дней Штайнер вводит уже другую конструкцию.
Он говорит о западных оккультных кругах, которые якобы стремились создать в России условия для социалистического эксперимента.
Причём цель этого эксперимента описывается уже чрезвычайно жёстко.
По его словам, существует стремление:
«…основать касту господ на Западе и хозяйственную касту рабов на Востоке…»
и Восток должен быть:
«организован социалистически».
Завершает он это словами:
«Дело сводится к тому, чтобы народы, говорящие по-английски, сделать господами земли».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 3, Дорнах, 1 декабря 1918 г.)
Теперь британский импульс получает уже совершенно другую форму.
Не либеральную.
Не парламентскую.
А социалистическую — для Востока.
Причём сами англоязычные народы социализма у себя не вводят.
На Западе — господа.
На Востоке — социалистически организованная хозяйственная масса.
Это уже практически колониальная схема.
Тогда что всё-таки является британским проектом?
И здесь возникает чрезвычайно важный вопрос.
Если собрать рассуждения Штайнера, возможны как минимум три разных варианта британского воздействия на Россию.
Первый:
геополитическое господство Британской империи.
Второй:
внедрение западного политического типа человека и западной общественной организации.
Третий:
социалистический эксперимент, предназначенный не для самой Британии, а для подчинённого Востока.
Но это три совершенно разные вещи.
Либеральное парламентское государство и социалистическая диктатура — далеко не одно и то же.
Более того, исторически они могут быть противниками.
И если обе формы объявляются проявлениями одного скрытого британского импульса, возникает вопрос:
какой именно наблюдаемый политический результат мог бы показать, что британского импульса здесь нет?
Здесь снова появляется проблема проверяемости
Представим Россию либеральную.
Можно сказать:
это западный британский политический импульс.
Представим Россию социалистическую.
Можно сказать:
это британский социалистический эксперимент.
Россия становится капиталистической.
Это опять может быть британское экономическое влияние.
Россия становится противником Британии.
Это тоже может быть частью «кошмара», который должен пробудить Восток.
Получается конструкция, способная вместить почти любой исход.
Но тогда её объяснительная ценность резко уменьшается.
Потому что хорошая историческая гипотеза должна различать события.
Она должна позволять сказать:
вот это подтверждает нашу гипотезу, а вот это ей противоречит.
Если же и либеральная Россия, и большевистская Россия, и антибританская Россия одинаково помещаются внутрь одного «британского импульса», проверить такую схему становится почти невозможно.
Возможно, Штайнер увидел реальную проблему
Однако было бы неправильно просто отбросить всё его наблюдение.
За ним может скрываться вполне реальная историческая интуиция.
Россия действительно находилась в сложном отношении с западноевропейской цивилизацией.
Она постоянно воспринимала западные формы.
Одновременно сопротивлялась им.
Русская мысль XIX века практически непрерывно спорила о том, является ли Европа для России образцом, партнёром, учителем или цивилизационной угрозой.
Западные политические формы действительно могли восприниматься в России как внешние, если они механически переносились на совершенно другую историческую почву.
И в этом смысле образ «кошмара» можно понять гораздо проще:
Россия рискует потерять собственный путь, если начнёт определять себя исключительно через чужую цивилизационную модель.
Это вполне серьёзная мысль.
Но тогда возникает следующий вопрос.
Почему это право признаётся только за Россией по отношению к Англии?
В предыдущей публикации мы увидели:
англо-американское влияние Россия должна преодолеть.
Но германский духовный импульс она должна воспринять.
И здесь обнаруживается странная граница.
Если Англия предлагает России собственную цивилизационную форму — это давление чужой силы.
Если Россия сопротивляется германскому духовному импульсу и утверждает собственную самостоятельную цивилизационную миссию — это уже может становиться славянофильством, пан-славизмом и национальным самообольщением.
Но почему?
Почему русский народ имеет право сказать Англии:
«Ваш исторический образ человека нам чужд», —
но значительно труднее получает право сказать Средней Европе:
«Ваш духовный образ человека также не является мерой нашей истории»?
Вот здесь британский «кошмар» неожиданно выводит нас на гораздо более глубокую проблему.
Возможно, настоящий вопрос вообще не о Британии
Проблема состоит не в том, правильно ли Штайнер оценивал британскую внешнюю политику.
Вопрос глубже.
Кто имеет право определять духовную норму развития России?
Если Россия сопротивляется Британии — она пробуждается.
Если сопротивляется собственному государству — её интеллигенция сохраняет будущий духовный импульс.
Если принимает германскую духовную культуру — она идёт правильным путём.
Если же утверждает собственную государственную и цивилизационную субъектность — тут же возникают подозрения в национализме и пан-славизме.
И постепенно становится видно, что критерий «правильной России» задаётся не самой русской историей.
Он задаётся системой ролей, заранее распределённых в штайнеровской историософии.
Западу — могущество.
Средней Европе — духовное посредничество.
Востоку — будущее познание.
Россия должна соответствовать своей назначенной роли.
И поэтому британский «кошмар» остаётся неопределённым
Самое удивительное состоит именно в этом.
Штайнер совершенно ясно говорит, откуда приходит кошмар:
из устремлений британской мировой державы.
Но значительно менее ясно говорит, какую конкретно историческую форму он принимает.
И эта неопределённость позволяет позднее связывать с одним и тем же британским импульсом очень разные политические процессы.
А значит, снова возникает наша главная методологическая проблема:
мы действительно объясняем историю духовным понятием — или просто помещаем уже произошедшие события внутрь настолько широкой духовной схемы, что она способна объяснить любой возможный результат?