6. Почему «подлинный русский» у Штайнера должен учиться у Средней Европы?
В предыдущей публикации мы увидели характерную особенность штайнеровского взгляда на Россию.
Наиболее соответствующей будущему русскому импульсу у него оказывается та часть интеллигенции, которая находится в конфликте с государством, чувствует себя отчуждённой от существующей общественной жизни и стремится к некоторому будущему духовному состоянию.
Но возникает следующий вопрос:
откуда должно прийти содержание этого будущего духовного развития?
И здесь обнаруживается ещё более интересная сторона концепции Штайнера.
Россия у него чрезвычайно высоко поставлена как носитель будущей шестой культурной эпохи. Но одновременно современный русский народ оказывается ещё не способным самостоятельно выработать содержание этой будущей культуры.
Ему предстоит прежде всего воспринять импульс, приходящий из Средней Европы — и прежде всего из германской духовной культуры.
Это уже заставляет совершенно иначе посмотреть на всю конструкцию.
Россия — великая культура будущего, но пока ещё воспринимающая
В лекции 12 марта 1916 года Штайнер перечисляет несколько характерных, по его мнению, свойств русского народа.
Первым он называет особую душевную восприимчивость и приспособляемость к тому духовному и интеллектуальному содержанию, которое приходит извне. Более того, он прямо говорит, что русский человек в современную эпоху менее продуктивен и менее самостоятельно созидателен, чем человек Средней или Западной Европы, и потому в значительной мере зависит от восприятия уже созданного другими. В качестве примера Штайнер приводит принятие Русью византийского христианства.
(Р. Штайнер. GA 174b, лекция 7, Штутгарт, 12 марта 1916 г.)
Само по себе это уже довольно сильное утверждение.
Получается своеобразная историческая конструкция:
русский народ предназначен для великой будущей культурной миссии, но содержание, необходимое для подготовки этой миссии, он пока должен получать извне.
И Штайнер совершенно определённо указывает, откуда именно.
Не из Англии.
Не вообще с абстрактного «Запада».
А прежде всего из Средней Европы.
«Духовный брак» России и Средней Европы
Штайнер говорит о необходимом соединении русского и среднеевропейского начал и называет его своеобразным «духовным браком».
По его мысли, именно благодаря способности русского народа к восприятию он сможет подготовить свою будущую задачу, усваивая то, что приходит к нему из западной и особенно среднеевропейской культуры. При этом Штайнер подчёркивает, что говорит о таком «браке» задолго до Первой мировой войны.
Затем формулировка становится ещё определённее:
русский народ должен воспринять то, что рождается из среднеевропейской сущности, поскольку в нынешнюю послеатлантическую эпоху он ещё не является самостоятельно созидающим в том смысле, который Штайнер ему приписывает в будущем.
(Р. Штайнер. GA 174b, лекция 7, Штутгарт, 12 марта 1916 г.)
Позднее в той же лекции мысль доводится почти до формулы:
культурная задача будущего может осуществиться только через соединение германского и русского духовных начал, причём русская восприимчивость должна принять то, что способно возникнуть из германской народной сущности.
Вот здесь становится особенно интересно.
Это не призыв к западнизации России
Необходимо сразу сделать существенную оговорку.
Было бы несправедливо превращать Штайнера в сторонника обычной западнизации России.
Он как раз резко различает англо-американский Запад и Среднюю Европу.
Более того, попытку англосаксонского мира духовно подчинить себе Россию он рассматривает как противоположность правильному развитию.
Штайнер пишет, что определённые англосаксонские оккультные круги стремятся использовать русскую восприимчивость, словно воск, в который можно впечатать собственные духовные намерения. Этому он противопоставляет совсем другое соединение:
не англосаксонского и русского, а германского и русского духа.
Поэтому точнее говорить не:
«Штайнер хотел сделать Россию западной».
А:
«Штайнер считал, что правильное духовное развитие России предполагает принятие определяющего импульса из Средней Европы».
Разница существенная.
Но проблема от этого не исчезает.
Она, наоборот, становится гораздо яснее.
Германская духовная миссия признаётся реальностью
Посмотрим, как Штайнер описывает германскую культуру.
Фихте, Шеллинг, Гегель, Гёте для него не просто отдельные немецкие мыслители.
За ними стоит особая духовная закономерность германского развития.
По словам Штайнера, рассматривая мировоззрения Шеллинга, Фихте и Гегеля, можно почувствовать нечто такое, словно «целый народ медитирует». Германский дух, по его представлению, обладает особой задачей — превращать духовное переживание в мир идей.
То есть немецкая культура имеет право говорить:
у нас есть особая историческая и духовная миссия; наше духовное содержание должно войти в развитие всего человечества.
И Штайнер не рассматривает такое утверждение само по себе как опасный немецкий национализм.
Напротив, он считает его выражением объективных закономерностей духовной истории.
Но теперь посмотрим, что происходит, когда нечто подобное говорит Россия.
А русский цивилизационный импульс становится «манией величия»
Говоря о славянофильстве, Штайнер выделяет идею, согласно которой западная культура приходит в упадок, а России предстоит внести в человечество новый культурный импульс.
Эту мысль он рассматривает совершенно иначе.
Он утверждает, что славянофилы взяли определённые идеи, восходящие в том числе к Гердеру, и развили их в сторону «мании величия». Он критически пересказывает славянофильский тезис о том, что западная культура вырождается и Россия должна спасти Европу.
(Р. Штайнер. GA 64, Берлин, 4 марта 1915 г.)
И здесь возникает удивительная асимметрия.
Германский мыслитель говорит:
немецкий дух несёт человечеству особое духовное содержание —
это проявление объективной духовной задачи Средней Европы.
Русский мыслитель говорит:
Россия несёт человечеству собственное цивилизационное содержание —
и здесь уже появляется опасность славянофильства, пан-славизма, национального самообожествления и «мании величия».
Конечно, можно ответить, что содержание этих двух национальных утверждений различно.
Это верно.
Но тогда именно это различие и должно быть доказано.
Нельзя просто заранее предположить, что германская духовная универсальность является объективной, а русская универсальность — национальной иллюзией.
Как выглядит «правильный русский» внутри этой схемы?
Теперь соединим несколько уже рассмотренных нами утверждений Штайнера.
Подлинный русский:
не должен быть органически связан с политикой;
не должен отождествлять себя с русским государством;
его интеллигенция сохраняет себя для будущего духовного импульса;
русская культура ещё не является вполне самостоятельно созидающей;
Россия должна воспринять духовное содержание Средней Европы;
правильное будущее предполагает соединение германского и русского духа;
а русское цивилизационное самоутверждение, противопоставляющее Россию Европе, оказывается подозрительным.
И тогда постепенно возникает очень определённый образ.
«Правильным русским» оказывается русский, который не слишком отождествляет себя с собственным государством, не утверждает самостоятельную завершённость русской цивилизации и остаётся открытым духовному содержанию, которое должно прийти из Средней Европы.
Именно такой русский лучше всего соответствует штайнеровской схеме будущего.
А что происходит с русским, который говорит «нет»?
Представим теперь другого русского мыслителя.
Он говорит:
Россия не просто ожидающая культура.
Россия уже создала собственную историческую форму.
У неё есть собственный религиозный опыт.
Собственная государственность.
Собственная литература.
Собственное представление о человеке.
Собственное понимание отношений личности и общества.
Она может учиться у Европы, но ей не требуется получать от Германии духовное содержание, без которого она якобы не способна выполнить свою миссию.
Более того, такой мыслитель может считать, что западноевропейское развитие само содержит глубокие проблемы и что Россия способна предложить Европе нечто собственное.
Что происходит с этим русским в штайнеровской конструкции?
Он очень быстро оказывается рядом со славянофилами, пан-славистами и сторонниками национального самообожествления.
Именно здесь возникает главная проблема.
Россия имеет будущее — но не вполне имеет настоящее
Получается чрезвычайно парадоксальная картина.
Ни один европейский народ Штайнер, пожалуй, не возвышает в будущем настолько, насколько русский.
России принадлежит будущая культурная эпоха.
С ней связан Самодух.
Она должна принести человечеству новое духовное содержание.
Но одновременно реальная Россия оказывается почти лишённой права сама определять содержание собственной миссии.
Её государственность подозрительна.
Её политика не соответствует её сущности.
Её революция является абстрактным заблуждением.
Её национальное самоутверждение рискует превратиться в пан-славизм.
Её современная духовная продуктивность недостаточна.
А необходимый подготовительный импульс должен прийти из Средней Европы.
Можно выразить эту конструкцию почти парадоксальной формулой:
Россия у Штайнера велика настолько, насколько она является Россией будущего, и становится подозрительной всякий раз, когда пытается утвердить себя как Россия настоящего.
Но почему Россия должна быть именно воспринимающей?
Штайнер считает эту восприимчивость свойством самой русской народной души.
Однако если обратиться к реальной истории, возникает совершенно другой вопрос.
Разве Россия только пассивно воспринимала внешние культурные формы?
Она приняла византийское христианство — но создала собственную форму православной культуры.
Она воспринимала европейскую философию — но породила собственную религиозную философию.
Она усвоила европейские литературные формы — но создала литературу Достоевского и Толстого.
Она перенимала европейскую науку, военное устройство, образование, искусство — но каждый раз перерабатывала полученное внутри собственного исторического опыта.
Поэтому гораздо точнее было бы говорить не о пассивной восприимчивости, а об удивительной способности России присваивать чужие формы и превращать их в нечто собственное.
Это совершенно другая характеристика.
И она уже не требует считать Среднюю Европу источником духовного содержания, а Россию — ожидающей почвой для его принятия.
Здесь вновь появляется проблема метода
Штайнер сам постоянно требует исходить из действительности.
Но в данном случае логика словно движется в обратном направлении.
Сначала распределяются исторические роли:
Средняя Европа должна выработать определённое духовное содержание.
Россия должна подготовить шестую культурную эпоху.
Следовательно, между ними необходим духовный союз.
Поскольку германская культура выполняет нынешнюю духовную задачу, она должна давать.
Поскольку русская миссия принадлежит будущему, Россия должна пока принимать.
А дальше исторический материал уже интерпретируется внутри этой схемы.
Русская восприимчивость подтверждает её.
Славянофильское сопротивление ей превращается в заблуждение.
Германское духовное самоутверждение становится объективной мировой задачей.
Русское духовное самоутверждение — опасностью национализма.
Именно здесь трудно избавиться от ощущения, что перед нами вновь не понятие, выросшее из русской истории, а русская история, распределённая по заранее приготовленным категориям.
Самый неприятный вопрос
Допустим, русский человек говорит немцу:
«Ваша культура обладает великой духовной ценностью, и мы готовы у вас учиться. Но вы не имеете права заранее определять, что именно в русской истории является подлинно русским, а что — заблуждением. И тем более вы не можете утверждать, что духовная миссия России должна осуществиться через принятие содержания, которое должны выработать вы».
Что в этом утверждении противоречит свободной духовной жизни?
По существу — ничего.
Но именно такое требование русской духовной субъектности очень плохо помещается внутрь штайнеровской схемы.
Потому что в ней роли уже распределены.
Средняя Европа знает и вырабатывает. Россия воспринимает и готовит будущее.
А если Россия заявляет, что она уже является самостоятельным духовно-историческим субъектом, возникает подозрение в славянофильстве, национализме или преждевременном самоутверждении.
И тогда главный вопрос этой публикации можно сформулировать так:
почему германскому духу у Штайнера разрешено считать себя носителем объективной всемирной духовной задачи, тогда как аналогичное русское самосознание столь легко превращается в опасную национальную иллюзию?
В следующей публикации мы как раз подойдём к другой стороне этой проблемы — к штайнеровскому образу британского «кошмара» и попробуем понять, что именно Запад, по Штайнеру, должен был делать с Россией и почему его собственная картина западного воздействия оказывается столь противоречивой.