5. Русская интеллигенция: вся Россия или один её политический слой?
В предыдущих публикациях мы увидели довольно последовательную конструкцию Рудольфа Штайнера.
Русский народ, по его мнению, по своей природе антиполитичен. Политическая деятельность делает русского «больным». Русское государство оказывается чем-то, что препятствует развитию народа. А особая духовная задача России переносится в будущее — к шестой послеатлантической культурной эпохе.
Но тогда возникает очевидный вопрос:
где же в современной Штайнеру России он находил людей, которые действительно выражают эту предполагаемую русскую сущность?
И здесь мы подходим к чрезвычайно важной фигуре — русской интеллигенции.
Именно она у Штайнера оказывается одним из главных носителей той России, которая должна подготовить будущее человечества.
Однако при внимательном чтении возникает подозрение, что Штайнер берёт один вполне определённый тип русской интеллигенции — оппозиционной, отчуждённой от государства и конфликтующей с властью, — а затем превращает его в выражение глубинной сущности самого русского народа.
И это значительно меняет картину.
Что Штайнер понимает под «интеллигенцией»?
Здесь прежде всего необходимо сделать важную оговорку.
В немецком оригинале Штайнер употребляет слово Intelligenz, которое может означать и интеллект, и интеллигентность как душевную способность, и образованность, и собственно интеллигенцию как общественный слой. Русский переводчик специально предупреждает об этой многозначности.
Поэтому нельзя каждое употребление слова Intelligenz автоматически переводить в социально-политическое понятие «интеллигенция».
Но в дальнейшем Штайнер совершенно явно переходит именно к русским интеллигентам как особому социально-культурному явлению.
И вот здесь начинается самое интересное.
Он утверждает, что в России интеллигентом считается не просто образованный человек:
«Интеллигентный человек, он должен быть у русских таким человеком, который пришёл к определённому самосознанию, который пробуждён».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
И далее:
«Государственный служащий, многому обученный, имеющий суждения о многих вещах, не обязательно может быть пробуждённым человеком. В то же время рабочий, размышляющий о своей связи с общественным строем, является пробуждённым… является интеллигентным».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
То есть русская интеллигенция определяется не образованием и даже не профессией.
Она определяется пробуждением сознания.
И это уже придаёт ей у Штайнера особый духовный статус.
Интеллигенция как хранитель будущей России
Штайнер идёт ещё дальше.
По его мнению, русский человек бессознательно стремится сохранить интеллигенцию для будущей культурной эпохи:
«Русский хочет — естественно, бессознательно — сохранить интеллигенцию до прихода шестой послеатлантической эпохи, своей эпохи…»
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
И затем:
«Он хочет её сберечь, в какой бы малой степени это сейчас ни проявлялось, сберечь для грядущей культурной эпохи, где Самодух, чисто спиритуальное, может быть пронизан этой интеллигенцией».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Это уже не просто социальное наблюдение.
Русская интеллигенция помещается внутрь большой духовно-исторической схемы.
Она оказывается чем-то вроде зародыша будущего состояния человечества.
И теперь становится понятно, почему конфликт интеллигенции с государством приобретает у Штайнера такое огромное значение.
Полиция почти создаёт русскую интеллигенцию
Штайнер прямо связывает характер русской интеллигенции с её преследованием государством:
«Та конфигурация, тот характер, которым сегодня обладает русская интеллигенция, они приобретены благодаря тому, что интеллигентно развитые русские, которые хотели быть пробуждёнными, прежде всего, подавлялись полицейской властью».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
И далее:
«Они были вынуждены вплоть до мученичества защищаться против этой полицейской власти».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Наконец, он формулирует ещё сильнее:
«Специфический характер этой русской интеллигенции, которая именно хочет сохранить себя для будущего спиритуального импульса человечества, целиком обусловлен полицейским подавлением, доходящим там до мученичества».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Получается очень характерная схема.
Будущая духовная Россия выражается через интеллигенцию.
Интеллигенция формируется в борьбе с государством.
Следовательно, сам конфликт с государством становится почти необходимым условием сохранения будущего русского импульса.
И тогда всё начинает замыкаться в единую систему.
Русский антиполитичен.
Государство чуждо русской сущности.
Интеллигенция противостоит государству.
Именно интеллигенция хранит будущую духовную миссию народа.
Но не возникает ли здесь кругового доказательства?
Какой именно интеллигент оказывается «русским»?
Посмотрим внимательнее.
Если государственный служащий образован, размышляет и обладает культурой, это ещё не делает его у Штайнера представителем подлинной русской интеллигенции.
А человек, который осознаёт своё положение в общественном строе и внутренне пробуждается к его критике, уже оказывается ближе к нужному типу.
Сам Штайнер в этой связи упоминает даже «некоторых членов так называемой партии кадетов».
То есть его взгляд формировался в соприкосновении именно с тем культурным миром, где понятие русской интеллигенции давно было связано с:
оппозиционностью,
критикой самодержавия,
моральным протестом,
отчуждением от официального государства,
поиском нового общественного устройства.
Всё это действительно существовало.
Проблема не в том, что Штайнер увидел несуществующее явление.
Проблема в том, что реальное частное явление превращается у него в ключ к сущности целого народа.
Но русская образованная мысль была гораздо шире
Русская интеллектуальная история XIX — начала XX века никак не сводилась к либеральной или революционной интеллигенции.
Были славянофилы.
Были православные мыслители.
Были сторонники сильной государственности.
Были консерваторы.
Были мыслители, критиковавшие Запад именно за разрушение традиционных форм общественной жизни.
Были люди, считавшие Российское государство не препятствием русскому развитию, а одной из главных исторических форм существования русского народа.
Хомяков и Киреевский были русскими интеллектуалами.
Достоевский был русским интеллектуалом.
Константин Леонтьев был русским интеллектуалом.
Данилевский был русским мыслителем.
Даже Владимир Соловьёв, при всей его критике русского национального самоутверждения, никак не укладывается в примитивную схему «пробуждённая интеллигенция против государства».
Русская мысль была чрезвычайно полярной.
Она спорила о Западе.
О государстве.
О православии.
О народе.
О самодержавии.
О социализме.
О национальной миссии России.
И зачастую представители противоположных направлений обладали одинаково высокой культурой, интеллектуальной глубиной и нравственной серьёзностью.
Почему же именно антигосударственная линия должна считаться наиболее соответствующей будущей сущности русского народа?
Это уже требует отдельного доказательства.
У Штайнера его практически нет.
Удивительная формула: преследование как источник силы
Особенно показательно следующее замечание Штайнера:
«В России же, безразлично, при царе или при Ленине, интеллигентов подавляют полицейскими методами и будут этими полицейскими методами ещё долго подавлять. Вероятно, именно в этом и скрыт секрет их силы, что они полицейски подавляются».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Это очень интересная мысль.
Царская Россия и большевистская Россия оказываются здесь почти одинаковыми.
Режим изменился радикально.
Монархия уничтожена.
Большевики провозгласили совершенно новую социальную систему.
Но структура отношения к интеллигенции, по Штайнеру, остаётся прежней:
государство преследует — интеллигенция сохраняет свою духовную независимость.
И это преследование даже становится «секретом её силы».
Но тогда возникает вопрос:
не превращается ли конфликт с государством в необходимый признак «истинной» русской интеллигенции?
Если человек сотрудничает с государством — он подозрителен.
Если пытается укреплять государство — он уже недостаточно соответствует русской сущности.
Если же он находится в отчуждении от государственной жизни и подвергается преследованию — это как раз подтверждает его духовную функцию.
Так возникает чрезвычайно устойчивая конструкция.
Кто выпадает из картины?
Из неё фактически выпадает огромная часть русской истории.
Государственные реформаторы.
Военные.
Инженеры.
Учёные, работавшие на государственные проекты.
Учителя и профессора государственных учреждений.
Чиновники, способные осмыслять свою деятельность.
Люди культуры, считавшие сильную государственность необходимой России.
Интеллектуалы, связывавшие русскую судьбу не с преодолением государства, а с его духовным преобразованием.
Все они оказываются неудобными для схемы.
Потому что само их существование ставит под сомнение противопоставление:
духовная Россия — государственная Россия.
А ведь именно это противопоставление проходит через значительную часть рассуждений Штайнера.
Особенно интересно сравнение с Западом
Штайнер пишет:
«Можно сказать, что на Западе интеллигентам протежирует полиция, а на Востоке интеллигенты полицией сдерживаются».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
И затем ещё образнее:
«В России интеллигентов преследуют, в Средней Европе — приручают, в Западной Европе интеллигенты рождаются прирученными».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Здесь возникает любопытный парадокс.
На Западе интеллигенция встроена в существующий общественный порядок.
И это соответствует природе Запада.
В России же интеллигенция оказывается духовно значимой именно потому, что не встроена в государство и общественную жизнь.
То есть способность западного интеллектуала участвовать в собственной государственной системе не делает его менее западным.
А способность русского интеллектуала участвовать в русском государстве как будто делает его менее соответствующим собственному народному импульсу.
Перед нами снова та самая асимметрия, которую мы уже встречали.
Почему это методологически важно
Можно согласиться со Штайнером в одном.
Русская интеллигенция действительно выработала уникальный тип сознания.
Для неё характерны были предельность вопросов, стремление связать мысль с жизнью, болезненное переживание общественной неправды, поиски абсолютной истины, готовность жертвовать жизненным благополучием ради убеждений.
Это огромный и совершенно реальный пласт русской культуры.
Но отсюда ещё не следует, что именно он исчерпывает русскую сущность.
Россия породила не только Герцена и Чернышевского.
Она породила Достоевского и Леонтьева.
Не только революционеров.
Но и государственных строителей.
Не только отрицание существующего порядка.
Но и постоянное стремление восстановить порядок после его разрушения.
Не только мечту о всеобщем человечестве.
Но и чрезвычайно устойчивое чувство собственного исторического целого.
Поэтому русскую идентичность нельзя определять через один культурно-политический слой — даже если этот слой был блестящим и духовно значительным.
Часть становится целым
И здесь, как мне кажется, мы снова обнаруживаем главный метод Штайнера в отношении России.
Он видит реальное явление.
Выделяет в нём действительно важную черту.
Затем связывает её с большой духовно-исторической схемой.
И после этого часть начинает представлять целое.
Оппозиционная интеллигенция действительно существовала.
Она действительно конфликтовала с государством.
Она действительно чувствовала себя носительницей более высокой правды.
Но затем получается:
поскольку именно эта интеллигенция соответствует предполагаемой будущей миссии России, именно она становится мерой того, что вообще является подлинно русским.
А всё, что не соответствует этому типу, постепенно отодвигается на периферию.
Так история уже не определяет понятие России.
Понятие России начинает определять, какие элементы её истории следует считать подлинными.
И это принципиальная методологическая проблема.
Самый неудобный вопрос
Представим двух русских интеллектуалов начала XX века.
Первый говорит:
Россия должна отказаться от национального самоутверждения, преодолеть старую государственность и открыть себя будущему общечеловеческому духовному развитию.
Второй говорит:
Россия представляет собой самостоятельный исторический мир; она должна сохранить собственную государственность, культуру и цивилизационную субъектность и не растворяться в европейских формах.
Кто из них для Штайнера оказывается ближе к «истинной России»?
Ответ постепенно становится очевидным.
Первый.
Но тогда возникает следующий вопрос:
почему?
Потому ли, что именно такой тип действительно выражает всю совокупность русской истории?
Или потому, что именно он лучше всего соответствует уже заранее созданной Штайнером картине будущей шестой культурной эпохи?
Если верно второе, то перед нами опять не исследование России из неё самой.
Перед нами выбор из реальной России тех элементов, которые подходят духовной схеме.
А отсюда уже один шаг до следующего, ещё более неудобного вопроса:
не получается ли, что «правильным русским» у Штайнера постепенно становится тот русский, который отказывается от самостоятельного русского цивилизационного самоутверждения и готов принять духовный импульс, идущий из Средней Европы?
Именно этому будет посвящена следующая публикация.