В книге Джеффри Хоскинга «Правители и жертвы: русские в Советском Союзе» есть очень точная постановка вопроса. Русские занимали в СССР совершенно необычное положение. Они были главным государствообразующим народом Союза, русский язык был языком государства, русская история постепенно стала важнейшим источником его легитимации, русские составляли основу огромной части армии, управления, промышленного и научного аппарата. И одновременно собственно русская национальная субъектность оставалась удивительно слабой.
Отсюда и название книги: «правители и жертвы».
Хоскинг формулирует центральную проблему почти предельно точно: что происходит с народом, который ставит собственную национальность на службу империи?
Но мне кажется, здесь можно сделать ещё один шаг.
Парадоксальное положение русских в СССР было не только результатом большевистской национальной политики. Не только следствием устройства Советского Союза. И не только чем-то, что было навязано русским сверху.
В известном смысле сама советская конструкция оказалась возможна потому, что она вошла в резонанс с глубоким противоречием русского самосознания.
Это противоречие между стремлением сохранить собственную национальную индивидуальность и совершенно противоположным стремлением — выйти за пределы национального, растворить себя в некоторой более высокой, общечеловеческой задаче.
И, возможно, именно поэтому русские одновременно оказались и создателями Советского Союза, и его государствообразующим народом, и одной из главных жертв созданной ими системы.
Быть русским — значит быть больше, чем только русским
Хоскинг совершенно не случайно начинает свою книгу с темы русского мессианизма. Он обращается к представлению о Москве как Третьем Риме, к идее особой универсальной миссии России и затем показывает, как коммунизм смог преобразовать религиозную мессианскую идею в светскую: теперь уже не православная Россия, а Советский Союз должен был указать путь всему человечеству.
Здесь и находится ключ.
Русская национальная идея на протяжении значительной части своей истории с трудом мирилась с тем, чтобы быть просто национальной.
Француз может служить человечеству через Францию.
Немец — через немецкую культуру.
Итальянец — через Италию.
В русской мысли вновь и вновь возникает гораздо более радикальная постановка: русский должен стать всечеловеком.
То есть само русское предназначение мыслится как преодоление собственной национальной ограниченности.
В этом заключено огромное духовное достоинство русской культуры. Но здесь же скрывается и опасность.
Потому что существуют два совершенно разных пути к универсальному.
Первый:
я раскрываю свою индивидуальность настолько полно, что через неё становлюсь понятен и нужен всему человечеству.
Второй:
я должен отказаться от собственной особенности ради того, что выше меня.
В первом случае национальное становится путём к универсальному.
Во втором — его жертвой.
И русская история постоянно колеблется между этими двумя возможностями.
Россия вновь и вновь создаёт не Россию
Хоскинг обращает внимание на замечательное историческое различие между Россией и Турцией после Первой мировой войны.
Рухнули две многонациональные империи — Османская и Российская.
Но бывшее ядро Османской империи в конечном счёте превратилось в турецкое национальное государство.
Русские поступили иначе.
Они в значительной мере восстановили пространство распавшейся империи — теперь уже под знаменем совершенно новой универсальной идеи. Вместо Российской империи возник не русский национальный проект, а Советский Союз.
Это чрезвычайно показательно.
Революция уничтожила монархию, дворянство, старую государственную идеологию, нанесла страшный удар по православию и радикально изменила общество.
Но одна структура удивительным образом сохранилась:
Россия снова существовала не только и даже не столько для самой России.
Раньше наднациональное целое оправдывалось династией, православной традицией и империей.
Теперь — мировой революцией, освобождением человечества и построением коммунизма.
Смысл изменился почти на противоположный.
Но сама форма сохранилась:
русские должны служить чему-то большему, чем они сами.
Поэтому большевизм нельзя объяснить только как власть, навязанную русским извне
Здесь особенно важна Гражданская война.
Можно сколько угодно анализировать национальный состав большевистского руководства, ВЧК или революционной интеллигенции. Это отдельный и вполне законный исторический вопрос.
Но существует факт, который невозможно обойти: победившая в Гражданской войне Красная армия была в своей массе русской.
По сохранившейся статистике на 30 апреля 1921 года 77,6% личного состава Красной армии составляли русские, ещё 13,7% — украинцы.
Разумеется, из этого совершенно не следует, что почти 80% красноармейцев были убеждёнными коммунистами. Массовая мобилизация, принуждение, дезертирство, крестьянское сопротивление делают такую интерпретацию бессмысленной.
Но другой вывод всё-таки неизбежен.
Советский строй невозможно представить просто как маленькую инородную группу, покорившую русский народ.
Без массового участия самих русских Советский Союз физически не мог бы возникнуть.
И вот здесь возникает вопрос гораздо более интересный, чем бесконечные споры о процентах евреев, латышей, поляков или грузин в первых советских органах:
почему столь радикально интернациональный проект смог укорениться именно на русской почве?
Возможно, потому, что интернационализм большевиков при всей своей враждебности старой России предлагал русскому сознанию удивительно знакомую роль.
Не живи для себя.
Откажись от узкого национального эгоизма.
Прими на себя всемирную задачу.
Пожертвуй настоящим ради будущего человечества.
Стань первым народом, который выйдет за пределы старого национального мира.
То есть содержание было марксистским, но экзистенциальная структура жертвы ради универсального могла быть русскому сознанию глубоко понятна.
В этом и скрывается главный парадокс советского «антирусизма»
Ранний большевизм действительно относился к русскому национальному чувству с большим подозрением. Борьба с «великорусским шовинизмом» сочеталась с развитием национальных территорий, языков и элит других народов СССР.
Но отсюда нельзя автоматически сделать вывод: русские были просто угнетённым большевиками народом.
Положение было гораздо сложнее.
Русскому предлагалось отказаться от привилегии быть национальным народом, но взамен давалась гораздо более величественная роль — стать носителем универсального государства.
Не «Россия для русских», а:
Россия как ядро нового человечества.
И именно поэтому русское национальное самоограничение могло восприниматься не как поражение, а как нравственное возвышение.
Ты отказываешься от себя не потому, что слаб.
А потому что твоя задача больше тебя самого.
И здесь уже становятся понятны одновременно и величие советского проекта для русского сознания, и его глубочайшая опасность.
Сталин не разрешил противоречие — он просто изменил соотношение его частей
К середине 1930-х годов оказалось, что построить устойчивое государство на одном революционном универсализме невозможно.
Хоскинг показывает, как советская власть начинает возвращать русским историческую память, национальных героев и чувство исторической преемственности. По его словам, именно русским как крупнейшему народу СССР особенно требовались общая память, рассказы о достижениях и символы, способные соединить разорванное общество.
Возвращаются Александр Невский, Суворов, Кутузов, Пётр Великий, патриотическая интерпретация русской истории.
Но происходит чрезвычайно важная вещь:
русская история возвращается не для строительства русского национального государства. Она возвращается для укрепления Советского Союза.
Русское снова получает право существовать — но прежде всего в той степени, в какой оно служит наднациональному целому.
Это уже не прежнее большевистское отрицание России.
Но и не полноценное национальное самоопределение.
Русские превращаются в «старшего брата».
А образ старшего брата чрезвычайно точно выражает саму структуру отношений.
У старшего больше ответственности.
Он должен защищать.
Помогать.
Отдавать.
Терпеть.
Но совершенно не обязательно первым спрашивать:
а каковы мои собственные интересы?
Великая Отечественная война почти примирила русское и советское
Именно поэтому столь огромное значение приобрела война.
Хоскинг начинает главу о последствиях победы словами о том, что 9 мая 1945 года стало величайшим днём русской истории.
Это чрезвычайно важная формулировка.
Победа позволила почти соединить то, что революция расколола.
Советское государство теперь можно было воспринимать уже не только как государство мировой революции, но и как государство русской исторической победы.
СССР становится сверхдержавой.
Россия получает невиданное прежде международное могущество.
Русская военная история возвращается.
Советское и русское на какое-то время почти сливаются.
Но исходное противоречие никуда не исчезает.
Потому что государственное величие всё ещё не тождественно развитию самого народа.
Хоскинг пишет о тяжёлом сталинском наследии: СССР был поднят до уровня сверхдержавы, но сохранение этого статуса требовало гигантского отвлечения ресурсов в военную сферу и оставляло значительную часть общества бедной и деморализованной.
Вот, пожалуй, одна из наиболее характерных форм русского исторического противоречия:
государство может быть необычайно велико в тот момент, когда жизнь народа вовсе не является великой.
И русский человек способен воспринимать величие государства как собственное величие.
Не обязательно потому, что его обманули.
А потому, что государство осуществляет ту надличную и наднациональную задачу, с которой он внутренне себя связывает.
«Правители и жертвы» — но жертвы особого рода
И здесь я бы немного изменил акцент Хоскинга.
Русские были не просто жертвами Советского Союза.
И не просто его правителями.
Они были народом, который в значительной степени сам согласился измерять собственное историческое существование величием созданного им наднационального целого.
Именно поэтому советское противоречие оказывается настолько трудно описать привычными словами «метрополия» и «колония».
Русские не были обычной колониальной нацией.
Но они не были и обычной нацией-метрополией.
Они дали Союзу язык, историческое ядро, огромное количество кадров, военную силу и значительную часть культурной среды — но при этом собственно Россия долгое время оставалась почти неотделимой от СССР.
Хоскинг показывает, что лишь позднее началось «повторное открытие России» как чего-то отличного от Советского Союза — сначала в культурной среде, среди писателей, учёных, защитников исторического наследия, а затем уже и в политике.
И финал получился почти ироническим.
Хоскинг формулирует его предельно резко:
как ни парадоксально, Советский Союз в конечном счёте разрушила Россия.
Когда Россия наконец начала превращаться из неявного ядра Союза в самостоятельного политического субъекта, выяснилось, что российская и союзная государственность — не одно и то же. По Хоскингу, так и не разрешённое аномальное положение России внутри СССР стало одним из факторов его конечного распада.
Но что же тогда было главным противоречием?
Мне кажется, вовсе не конфликт между «русскими» и «большевиками».
И даже не конфликт между русским национализмом и советским интернационализмом.
Глубинное противоречие проходило внутри самого русского самосознания.
С одной стороны:
я русский, у моего народа есть собственная история, культура, интересы, память и право на историческую субъектность.
С другой:
если моя историческая задача действительно велика, я не должен замыкаться на русском; я должен выйти к общечеловеческому.
Само по себе второе не противоречит первому.
Противоречие появляется в тот момент, когда путь к универсальному начинают понимать как отказ от собственного.
И тогда возникает странная моральная арифметика:
чем меньше Россия существует для себя, тем выше её предназначение;
чем больше русский отдаёт другим, тем больше он соответствует своей исторической миссии;
чем меньше собственный национальный интерес, тем меньше опасность «национального эгоизма»;
чем больше жертва, тем выше нравственное оправдание государства.
Так возникает народ, который способен быть одновременно хозяином империи и её главным ресурсом.
Поэтому я бы не говорил, что Советский Союз просто «подавил русских»
Это слишком простая схема.
Но столь же простой мне кажется противоположная схема: будто СССР был обычной русской национальной империей, созданной русскими исключительно ради собственного господства.
Именно книга Хоскинга хорошо показывает несостоятельность обеих крайностей.
Советский Союз одновременно возвысил русских и растворил их.
Сделал русский язык мировым — и затруднил отделение русского от советского.
Превратил русскую историю в государственный миф — и подчинил эту историю наднациональному проекту.
Дал русским чувство принадлежности к сверхдержаве — и потребовал огромной цены за её существование.
Но главный вопрос начинается там, где заканчивается Хоскинг:
почему русские смогли принять эту двойственность как собственную судьбу?
Мой ответ состоит в том, что советское государство эксплуатировало не только материальные ресурсы России.
Оно использовало гораздо более глубокий ресурс:
русскую потребность оправдать своё национальное существование служением чему-то большему, чем сама Россия.
И поэтому фразу «русские сами породили эту двойственность» следует понимать не как обвинение.
Не существует никакого коллективного решения народа пожертвовать собой.
Речь идёт о культурной форме, которая воспроизводилась в разных исторических обстоятельствах.
Большевики не создали её с нуля.
Они дали ей новое содержание.
Православное всечеловечество сменилось коммунистическим.
Третий Рим — мировой революцией.
Имперская универсальность — советским интернационализмом.
Но сохранялся фундаментальный вопрос:
может ли Россия служить человечеству, не переставая при этом быть Россией?
Мне кажется, именно этот вопрос гораздо глубже спора о том, был ли СССР «русской империей» или «антирусским государством».
Он был и русским, и надрусским.
И в этом смысле знаменитая формула Хоскинга «правители и жертвы» описывает не просто политическое положение русских в Советском Союзе.
Она выражает гораздо более глубокую драму русского самосознания.
Русский стремится выйти к общечеловеческому.
Но до тех пор, пока этот выход понимается как отказ от собственной национальной индивидуальности, универсализм неизбежно оборачивается самоотрицанием.
Возможно, зрелое разрешение этого противоречия должно быть прямо противоположным:
Россия служит общечеловеческому не посредством отказа от русскости, а посредством её наиболее полного раскрытия.
Не исчезнуть во всеобщем.
Не противопоставить себя ему.
А внести в него своё.
И тогда русский универсализм перестаёт требовать русского самопожертвования.