10. Был ли большевизм действительно чужд русскому народу?
В предыдущей публикации мы рассмотрели гипотезу Рудольфа Штайнера о социалистическом эксперименте в России как замысле определённых англоязычных оккультных кругов.
Но даже если оставить этот вопрос в стороне, остаётся другая проблема.
Штайнер чрезвычайно резко противопоставляет русскую революцию тому духовному импульсу, который, по его представлению, действительно принадлежит русскому народу:
«Этот род иллюзионизма с особой силой выражается в развитии так называемой русской революции, для которой особенно характерным является то, что в своём современном виде она, в сущности говоря, находится в абсолютно неверном отношении к тому, что как русский народ подготовляется к грядущей, шестой послеатлантической культурной эпохе, что эта революция родилась из абстракций».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Формулировка предельно сильная: революция находится в «абсолютно неверном отношении» к будущей задаче русского народа.
Но достаточно ли западного происхождения марксизма, чтобы признать сам большевизм исторически чуждым России?
Мне кажется, нет.
Марксизм действительно пришёл с Запада
Начнём с очевидного.
Марксизм не является русским учением. Маркс и Энгельс — западноевропейские мыслители. Теория классовой борьбы, диктатуры пролетариата, исторического материализма и социализации средств производства возникла не из православия, русской общины или русской философской традиции.
Русские революционеры действительно получили готовый понятийный аппарат извне.
Штайнер ясно видит эту сторону проблемы. Он характеризует Троцкого как:
«тип абстрактно мыслящего, живущего целиком в абстракциях человека»
и говорит о попытке привить социальной реальности:
«нечто измышленное и чуждое ей».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
В этой критике есть серьёзное рациональное зерно.
Большевики действительно пытались перестраивать огромное общество исходя из жёсткой теоретической модели: класс, буржуазия, пролетариат, диктатура пролетариата, историческая необходимость, мировая революция.
Живая действительность постоянно подгонялась под эти категории.
Но этим вопрос не исчерпывается.
Чужая теория ещё не означает чужого исторического явления
Россия постоянно заимствовала идеи извне.
Христианство пришло из Византии. Научная культура — преимущественно из Европы. Многие государственные формы XVIII века — тоже из Европы. Русская философия XIX века формировалась в постоянном диалоге с немецкой и французской мыслью.
Но никто не станет на этом основании утверждать, что православие, русская наука или русская философия поэтому не являются частью русской истории.
Важнее другое:
что происходит с заимствованной идеей после того, как она попадает в определённую культурно-историческую среду?
Она может быть отвергнута.
Может остаться достоянием небольшой группы.
А может соединиться с уже существующими внутренними стремлениями и получить совершенно новое содержание.
С большевизмом, по-видимому, произошло именно это.
Почему марксизм вообще смог победить в России?
Если большевизм был всего лишь совершенно чуждой русскому обществу интеллектуальной конструкцией, возникает простой вопрос:
почему она получила такую историческую силу именно в России?
Маркса читали и в Германии, и во Франции, и в Англии. Социалистические партии существовали практически по всей Европе. Промышленный пролетариат Германии и Британии был многочисленнее и организованнее российского.
Но первая успешная коммунистическая революция произошла именно в России.
Одним иностранным происхождением идеологии этого не объяснить.
Значит, внутри самого российского общества существовали условия, сделавшие большевистский язык понятным миллионам людей.
Земля, справедливость, равенство
Русский крестьянин не обязан был читать «Капитал», чтобы считать несправедливым распределение земли.
Рабочему не требовался исторический материализм, чтобы требовать человеческого достоинства.
Солдату не нужно было изучать Гегеля, чтобы после нескольких лет мировой войны захотеть мира.
Человеку из низших слоёв не требовался Маркс, чтобы ненавидеть сословные привилегии.
И здесь большевики сделали то, что обычно делают успешные идеологии: сложнейшую теорию они перевели в несколько предельно понятных требований:
земля;
мир;
уничтожение привилегий;
равенство;
власть низам;
новый социальный порядок.
Марксизм дал этим стремлениям понятийную форму.
Но сами стремления не были привезены в Россию из Европы.
Они уже существовали внутри российского общества.
Сам Штайнер даёт ключ к другому прочтению
Особенно интересно, что в GA 186 Штайнер сам говорит нечто, позволяющее значительно сложнее оценить революцию.
Он пишет:
«Всё, выступающее ныне как социальная потребность, представляет собой некий род авангарда, головной заставы, род подготовления, а потому, будучи семенем, предназначенным прорасти лишь в будущем, эта потребность изживает себя хаотически через многие заблуждения и иллюзии».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
То есть социальное движение не лишено истинного содержания.
Напротив: внутри хаоса и заблуждений находится «семя» будущего.
Ещё определённее Штайнер говорит:
«Особенность социальных требований современности [состоит в том], что они, до тех пор, пока выступают инстинктивно, проистекают из правильных и здоровых инстинктов, но, попадая в хаотическую социальную структуру, становятся спутанными и ведут также к путанице».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 2, Дорнах, 30 ноября 1918 г.)
Именно здесь появляется возможность другой интерпретации русской революции.
Нужно разделить импульс и идеологическую форму
Что, если Штайнер прав в своей критике марксизма как абстрактной системы, но слишком далеко идёт, когда противопоставляет саму революцию русскому импульсу?
Можно предложить другую схему:
внутренний социальный импульс — исторически русский;
марксистская форма его осмысления — западная и во многом абстрактная.
Тогда многое становится понятнее.
Русское общество действительно могло переживать глубокую потребность в:
социальной справедливости;
преодолении сословной дистанции;
достоинстве простого человека;
общинности;
земельном переделе;
идеях равенства и братства народов.
Но выразить всё это оно смогло через доступную тогда революционную теорию — марксизм.
Получилось своеобразное соединение:
русское социальное содержание оказалось заключено в западную идеологическую форму.
Поэтому большевизм можно одновременно считать и чужим, и своим.
Чужой по теории — русский по историческому воплощению
Такой подход позволяет уйти от слишком простого вопроса:
«Большевизм русский или нерусский?»
Марксизм — не русский по происхождению.
Но конкретный российский большевизм уже нельзя отождествить с немецким марксизмом XIX века.
Он прошёл через русскую историю.
Через крестьянский вопрос.
Через русскую интеллигенцию.
Через народничество.
Через мировую войну.
Через распад государства.
Через традицию общинности и особое переживание социальной правды.
В результате возникло явление, которого сам Маркс в таком виде едва ли ожидал.
Россия изменила сам марксизм
По классической марксистской логике социалистическая революция должна была произойти прежде всего в наиболее развитых капиталистических странах.
Россия для этого подходила плохо.
Она была преимущественно крестьянской страной. Промышленный рабочий класс составлял меньшинство населения. Капитализм был сравнительно молод.
И всё же революционный прорыв произошёл именно здесь.
Ленину пришлось существенно изменить классическую марксистскую конструкцию, чтобы обосновать возможность революции в такой стране.
Уже это показывает:
Россия не просто исполнила готовый западный сценарий. Она переработала сам сценарий под собственную историческую ситуацию.
Мы уже встречали подобный механизм в русской истории: заимствованная форма попадает в Россию и постепенно становится чем-то совсем иным.
Но большевики не представляли весь народ
Разумеется, нельзя впадать в противоположную крайность.
Россия 1917 года не была единодушно большевистской.
Большевики не получили большинства на выборах в Учредительное собрание.
Огромная часть страны выступила против них.
Последовала Гражданская война.
Большевистское государство широко применяло насилие и принуждение.
Поэтому неправильно говорить:
«русский народ выбрал большевизм».
Но столь же неправильно утверждать:
«большевизм вообще не имел отношения к русскому народу».
История редко работает такими абсолютными категориями.
Гражданская война сама показывает сложность России
Одни русские воевали за белых.
Другие — за красных.
Третьи — за эсеров.
Четвёртые участвовали в крестьянских движениях.
Многие просто пытались выжить.
Какая из этих групп является «настоящей Россией»?
Если заранее объявить красных или белых единственным выражением России, мы просто выберем понравившуюся нам часть истории и превратим её в целое.
Но примерно то же происходит у Штайнера на другом уровне.
Он уже знает, какой должна быть истинная сущность русского народа.
Поэтому то, что не соответствует будущей шестой эпохе, можно объявить исторически чуждым.
Между тем реальная история показывает более трагическую картину:
в революции Россия во многом воевала сама с собой.
Следовательно, и красный, и белый импульс являлись частями её реальной исторической судьбы.
Социальную справедливость нельзя вынести за скобки
Именно здесь находится та сторона большевизма, которую трудно просто объявить чужой России.
Идеал общества без унижения человека человеком.
Достоинство труда.
Идея, что происхождение не должно определять ценность личности.
Преодоление сословной замкнутости.
Братство народов большого общего пространства.
Даже после исчезновения коммунистической идеологии многие из этих идеалов сохранили нравственную привлекательность.
Почему?
Потому что они не сводятся к Марксу.
Они затрагивают значительно более глубокое чувство социальной правды.
Можно критиковать способы их реализации.
Можно осуждать большевистское насилие.
Но из этого не следует, что сами стремления к справедливости были искусственно привнесены в Россию извне.
Возможно, трагедия была не в самих идеалах
Тогда возникает более сложная возможность.
Возможно, главная трагедия большевизма заключалась не в стремлении к социальной справедливости, равенству и преодолению сословных перегородок.
Она состояла в том, что эти идеалы превратили в обязательную историческую программу, которую решили осуществить государственной силой в чрезвычайно короткие сроки.
То, что должно было созревать десятилетиями, пытались осуществить за годы.
Отсюда:
насилие;
экспроприация;
террор;
уничтожение социальных групп как «исторически отживших»;
подчинение действительности теоретической схеме.
И здесь критика Штайнера становится действительно сильной.
Проблема не обязательно в самом стремлении к новому социальному порядку.
Проблема в убеждении:
мы уже знаем закономерность истории и поэтому имеем право силой привести действительность в соответствие с ней.
Здесь большевики и Штайнер неожиданно сближаются
Конечно, содержание их учений совершенно различно.
Но структура рассуждения имеет неожиданное сходство.
Большевик говорит:
история закономерно ведёт к социализму;
мы знаем следующий этап;
значит, современность должна быть преобразована в соответствии с этим знанием.
Штайнер говорит:
история закономерно ведёт к шестой послеатлантической эпохе;
русскому народу предназначен Самодух;
мы знаем его будущую сущность;
значит, современные русские явления можно оценивать по тому, насколько они соответствуют этому будущему.
В обоих случаях будущее становится критерием настоящего.
Именно поэтому у Штайнера появляется возможность объявить огромный реальный исторический процесс находящимся в «абсолютно неверном отношении» к истинной русской сущности.
Но откуда мы знаем, что он абсолютно неверен?
Если марксистская теория абстрактна — это можно обсуждать.
Если большевистское насилие разрушительно — это подтверждается историей.
Но откуда следует, что весь революционный импульс был абсолютно чужд будущему русского народа?
Тем более сам Штайнер признаёт, что за социальными требованиями стоят «правильные и здоровые инстинкты», а социальная потребность представляет собой своего рода «авангард» будущего.
Тогда значительно логичнее предположить:
в русской революции действовал реальный социальный импульс, но получил слишком абстрактную, насильственную и преждевременную форму.
И это, на мой взгляд, объясняет значительно больше.
Россия не только получила большевизм — она его преобразовала
Последующая советская история это хорошо показывает.
Первоначальная идея мировой революции постепенно отступает.
Государство укрепляется.
Возвращается интерес к российской истории.
Усиливается роль русского языка.
Восстанавливается значительная часть традиционного отношения к государству и армии.
Во время Великой Отечественной войны власть обращается уже не только к классовой солидарности, но и к патриотизму, исторической памяти, защите Отечества.
То есть первоначальный интернационально-марксистский проект постепенно обрастает российским историческим содержанием.
Можно спорить, насколько СССР стал русским.
Но сам процесс трудно отрицать:
Россия переработала большевизм не меньше, чем большевизм переработал Россию.
Поэтому вопрос нужно поставить иначе
Не:
«Был ли большевизм русским?»
А:
«Какие части большевизма были заимствованной идеологической формой, а какие внутренние русские стремления нашли через эту форму историческое выражение?»
Тогда картина становится сложнее, но и ближе к действительности.
Западное происхождение марксизма остаётся фактом.
Его абстрактность можно критиковать.
Большевистское насилие можно осуждать.
Но всё это не позволяет просто вынести десятилетия советской истории за скобки и сказать:
«это действовала не Россия».
Потому что тогда возникает тот же методологический механизм, который мы уже неоднократно встречали:
если реальная Россия не соответствует нашей концепции «истинной России», мы объявляем реальную Россию неподлинной.
А это чрезвычайно удобный способ сохранить любую теорию.
И именно этому будет посвящена следующая публикация:
как возникает «истинная Россия», которой невозможно противоречить никаким историческим фактом, — потому что всякий неудобный факт заранее объявляется проявлением чего-то нерусского.