11. Когда теория становится неопровержимой: «истинная Россия», которой никогда не было
В предыдущих публикациях мы рассмотрели несколько отдельных высказываний Рудольфа Штайнера о России.
Русский народ антиполитичен.
Русское государство должно исчезнуть, чтобы народ мог развиваться.
Русская революция находится в «абсолютно неверном отношении» к будущей русской миссии.
Определённая часть интеллигенции, напротив, сохраняет в себе импульс будущей шестой культурной эпохи.
По отдельности каждому из этих утверждений можно искать объяснение.
Но если поставить их рядом, обнаруживается более глубокая методологическая проблема.
Что вообще у Штайнера может опровергнуть его представление о «подлинной России»?
Похоже, практически ничего.
Россия создаёт государство — но это не выражение её сущности
Начнём с самого очевидного.
На протяжении столетий русская история демонстрирует необычайно устойчивую способность создавать большое централизованное государство.
Московское царство.
Российская империя.
После революционного краха — Советский Союз.
После распада СССР — новое восстановление сильного государственного центра.
Можно совершенно по-разному оценивать эти государства.
Но сам повторяющийся исторический факт трудно отрицать:
государственное строительство является одной из устойчивейших линий русской истории.
Однако Штайнер утверждает:
«Русский народ не только аполитичен, подобно немецкому, но даже антиполитичен».
И далее:
«Русская политика может быть только насквозь ложной, ибо она есть чуждый, не подходящий к русскому характеру элемент».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Что происходит с историческим фактом?
Он не заставляет пересмотреть представление о русской сущности.
Наоборот: политическая история России объявляется чем-то, что этой сущности не соответствует.
Русские занимаются политикой — но действуют «не как русские»
Штайнер сам сталкивается с очевидным возражением.
В русской истории были политики.
Были государственные деятели.
Была борьба за власть.
Была внешняя политика.
Было огромное государственное строительство.
Но Штайнер вводит решение:
«Им могут овладеть политики вроде тех, что стояли у исходной позиции этой военной катастрофы. Но эти политики действовали не как русские, а как нечто совсем иное».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Это чрезвычайно важная формула.
Потому что после неё любой русский политик перестаёт быть контраргументом.
Если русский аполитичен — это подтверждает теорию.
Если русский становится политиком — он просто действует «не как русский».
Таким образом, противоположный факт уже не способен опровергнуть исходное утверждение.
Государство существует тысячу лет — значит, оно мешает настоящей России
Та же логика проявляется в отношении государства.
Штайнер приводит известную формулу:
«В России, для того, чтобы русский народ мог развиваться, должно исчезнуть русское государство…»
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Здесь возникает фундаментальный вопрос.
Если народ на протяжении многих столетий создаёт государство, защищает его, восстанавливает после катастроф и организует через него огромные пространства — почему это не является проявлением его исторической природы?
В штайнеровской конструкции ответ практически готов:
потому что подлинная русская природа находится глубже внешней истории.
Следовательно, государственность может быть многовековой — и всё равно оставаться чуждой настоящей русской сущности.
Но тогда реальная история перестаёт быть критерием теории.
Наоборот.
Теория начинает решать, какие части истории являются настоящими.
Происходит революция — но и она «не настоящая Россия»
Хорошо.
Допустим, старая государственная форма действительно разрушается.
В 1917 году именно это и происходит.
Российская империя исчезает.
Возникает колоссальный социальный переворот.
Можно было бы предположить: вот наконец проявился тот самый глубинный русский импульс, который раньше подавлялся государством.
Но нет.
Штайнер говорит о русской революции:
«…она, в сущности говоря, находится в абсолютно неверном отношении к тому, что как русский народ подготовляется к грядущей, шестой послеатлантической культурной эпохе, что эта революция родилась из абстракций».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 6, 8 декабря 1918 г.)
Получается удивительная последовательность.
Российская государственность — не выражение подлинной России.
Русская политика — не выражение подлинной России.
Русские политики — действуют «не как русские».
Русская революция — находится в «абсолютно неверном отношении» к русской миссии.
Но где же тогда сама подлинная Россия?
Она находится в будущем
Вот здесь, на мой взгляд, и находится ключ ко всей конструкции.
Подлинная Россия у Штайнера — прежде всего Россия будущего.
Её настоящее значение определяется не тем, что она уже сделала в истории, а тем, что она когда-нибудь должна осуществить в шестой послеатлантической культурной эпохе.
Самодух ещё не стал исторической действительностью.
Но именно он задаёт критерий, по которому оценивается современная Россия.
Поэтому реальная Россия постоянно оказывается чем-то промежуточным, искажённым или даже противоположным собственной сущности.
Она ещё не стала собой.
Именно поэтому факты настоящего почти невозможно использовать для проверки самой схемы.
Если они соответствуют предполагаемому будущему — они проявляют русскую сущность.
Если не соответствуют — значит, подлинная сущность пока не проявилась.
Тогда появляется «правильная» часть России
Но какая-то связь с будущим всё-таки должна существовать уже сейчас.
И Штайнер её находит.
Например, в определённой русской интеллигенции.
Он пишет:
«Русский хочет — естественно, бессознательно — сохранить интеллигенцию до прихода шестой послеатлантической эпохи, своей эпохи, чтобы он тогда, через эту интеллигенцию, не был стянут вниз в инстинкты, но смог бы саму интеллигенцию поднять туда, где будет цвести Самодух».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Теперь механизм становится почти завершённым.
Из огромной исторической России выбираются те явления, которые соответствуют будущей схеме.
Оппозиционная интеллигенция — соответствует.
Антиполитичность — соответствует.
Духовная восприимчивость — соответствует.
Стремление к будущему универсальному человечеству — соответствует.
Они становятся выражениями подлинной России.
А государственность, политика, самостоятельное цивилизационное самоутверждение или большевизм — не соответствуют и потому относятся к поверхностной или искажённой истории.
Возникает своеобразный фильтр
Представим всю русскую историю как огромный поток фактов.
Штайнеровская схема выступает в роли фильтра.
Через него проходят те явления, которые соответствуют заранее известной миссии России.
Они получают статус существенных.
Остальные факты могут быть объявлены:
чуждым влиянием;
историческим заблуждением;
болезнью;
абстракцией;
неправильным развитием;
деятельностью русских «не как русских»;
необходимым, но неподлинным этапом.
В результате историческая реальность не способна поставить саму концепцию под вопрос.
Потому что концепция заранее определяет статус каждого исторического факта.
Это и есть проблема неопровержимости
Важно правильно понять мой аргумент.
Я не утверждаю:
если теория не может быть легко проверена обычным экспериментом, значит она ложна.
История, философия и тем более духовная наука вообще не сводятся к лабораторному эксперименту.
Проблема другая.
У любой содержательной концепции должна существовать хотя бы принципиальная возможность столкновения с действительностью.
Должно быть возможно представить факт, который заставил бы нас сказать:
«Здесь наша первоначальная идея оказалась неверной — её нужно пересмотреть».
Попробуем сделать это для штайнеровской концепции России.
Какой факт мог бы её опровергнуть?
Русские создают сильное государство?
Это не подлинный русский импульс.
Русские становятся политиками?
Они действуют «не как русские».
Россия создаёт самостоятельную цивилизационную идею?
Это может оказаться национализмом или панславизмом.
Россия принимает западные идеи?
Это можно считать проявлением её восприимчивости.
Россия отвергает Запад?
Она ещё не понимает собственного места в мировой эволюции.
Происходит социалистическая революция?
Это абстрактное и неправильное выражение социальных импульсов.
Социализм приобретает массовую поддержку?
Массы могут действовать из неосознанных и искажённых импульсов.
СССР создаёт мощное государство?
Это ещё не будущая истинная Россия.
И наконец, если ничего из предсказанного пока не появляется, остаётся последний ответ:
шестая культурная эпоха ещё не наступила.
После этого теория становится практически защищённой от любого исторического результата.
Но такая защита имеет цену
Чем меньше теория способна быть опровергнута, тем меньше она способна и объяснять.
Потому что настоящая объяснительная сила заключается не в способности истолковать любой факт задним числом.
Сильная теория должна делать различия.
Она должна сказать:
если Россия развивается таким образом — это подтверждает гипотезу;
если противоположным — заставляет её пересмотреть.
Но если оба результата можно одинаково успешно встроить в схему, мы получаем уже не объяснение истории, а универсальный язык её истолкования.
На этом языке можно объяснить всё.
А значит, практически невозможно установить, где мы ошиблись.
Самая опасная формула — «они ещё не стали собой»
Такой способ мышления встречается далеко не только у Штайнера.
Он вообще характерен для историософий.
Мы создаём идеальный образ народа.
Затем смотрим на реальный народ.
Если он не соответствует нашему идеалу, делаем вывод:
народ отпал от собственной сущности.
Но существует и другая возможность:
ошибочным является наше представление о его сущности.
Именно эта вторая возможность почему-то рассматривается значительно реже.
А между тем это и есть нормальная работа познания.
Может быть, русская сущность и есть её противоречивость?
Возможно, проблема начинается с самого желания найти одну простую формулу России.
Россия государственная — и одновременно постоянно бунтующая против государства.
Православная — и породившая мощнейший атеистический эксперимент.
Европейская — и одновременно евразийская.
Коллективистская — и породившая предельно индивидуалистические духовные типы.
Имперская — и одновременно способная строить наднациональное пространство.
Консервативная — и совершившая одну из самых радикальных революций мировой истории.
Может быть, всё это не «искажения» какой-то скрытой настоящей России.
Может быть, это и есть сама Россия — в её реальном историческом становлении.
Тогда задача исследователя состоит не в том, чтобы отделить «настоящую Россию» от «ненастоящей», а понять внутреннюю закономерность, которая связывает эти противоречия.
И большевизм здесь особенно показателен
Именно поэтому предыдущая публикация была так важна.
Можно считать марксизм западной идеологией.
Можно критиковать большевистскую утопию.
Можно осуждать террор.
Но если огромная страна прожила в советской форме более семидесяти лет, если миллионы людей участвовали в строительстве этого общества, воевали за него, создавали его культуру, науку и хозяйство, — невозможно просто сказать:
«Это не имеет отношения к настоящей России».
Это слишком лёгкий выход.
Точно так же нельзя вынести за скобки Российскую империю, потому что государственность не соответствует предполагаемой «антиполитической» русской природе.
История народа состоит не только из тех страниц, которые нравятся нашей теории.
Здесь проходит граница между верой и исследованием
Можно верить, что существует сверхчувственная сущность русского народа, которая когда-нибудь проявится полностью.
Это мировоззренческая позиция.
Но если мы хотим превратить её в историческое знание, возникает дополнительное требование.
Эта сущность должна обнаруживаться в явлениях.
Не в отдельных выбранных примерах.
Не только в будущем.
Не только в тех людях, которые уже соответствуют нашей концепции.
Она должна помочь объяснить всю историческую биографию народа, включая неудобные и противоречивые её части.
Иначе получается, что сущность существует отдельно, а история отдельно.
Но тогда что именно мы познаём?
Возможно, нужно перевернуть сам метод
Не начинать с вопроса:
«Какой должна быть Россия согласно духовной эволюции человечества?»
А начать с другого:
«Что показывает нам сама история России, если позволить ей говорить прежде, чем мы определим её миссию?»
Какие формы постоянно воспроизводятся?
Какие противоречия повторяются?
Что Россия воспринимает извне?
Как она это перерабатывает?
Почему снова создаёт большое государственное пространство?
Почему постоянно возникает тема социальной справедливости?
Почему существует напряжение между государством и личностью?
Почему Россия одновременно обращена к Европе и сопротивляется превращению в Европу?
И только после этого спрашивать:
какая идея проявляется во всём этом процессе?
Это уже совсем другой путь познания.
И именно здесь мы приходим к, возможно, самому серьёзному противоречию всей нашей серии.
Штайнер сам всю жизнь требовал подобного отношения к действительности.
Он называл его гётеанистическим.
Идея должна быть обнаружена в явлении, а не заранее наложена на него.
Но применил ли он собственный метод к истории России?
Или именно здесь духовная схема оказалась сильнее наблюдаемого исторического явления?
Этому будет посвящена следующая публикация