12. Штайнер против собственного гётеанизма: когда схема побеждает явление
В предыдущей публикации мы пришли к довольно жёсткому выводу.
Штайнеровское представление о «подлинной России» оказывается чрезвычайно трудно опровергнуть историческими фактами.
Русские веками создают государство — государственность объявляется чуждой их истинной природе.
Русские занимаются политикой — они действуют «не как русские».
Происходит грандиозная русская революция — она находится в «абсолютно неверном отношении» к настоящему русскому импульсу.
Возникает советская цивилизация — и её тоже можно вынести за пределы подлинной России.
Истинная же Россия остаётся в будущем — в шестой послеатлантической культурной эпохе.
Но здесь появляется вопрос ещё более серьёзный.
Не противоречит ли такой способ рассуждения собственному методу Штайнера?
Потому что сам Штайнер постоянно требует почти противоположного:
не начинать с абстрактной схемы;
не навязывать действительности готовую программу;
различать понятийную логику и логику наблюдения;
позволять самой действительности обнаруживать заключённую в ней закономерность.
Именно это он связывает с гётеанистическим мышлением.
«Программы — всегда абстракции»
Уже в первой лекции GA 186 Штайнер подчёркивает:
«Я ни во что не ставлю программы; программы — всегда абстракции. Сказанное мною вам имеет целью выразить не абстракцию, а действительность».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 1, Дорнах, 29 ноября 1918 г.)
Это принципиальное методологическое заявление.
Исследователь не должен сначала придумать правильное общество, а затем заставлять жизнь ему соответствовать.
Он должен увидеть, что сама действительность стремится осуществить.
Через несколько дней Штайнер формулирует это ещё определённее:
«Нужно работать с действительностью. Человек работает против действительности, когда считает, что с помощью абстрактно-абсолютных идеалов в ней можно сделать что-то полезное».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 3, Дорнах, 1 декабря 1918 г.)
И далее задаёт вопрос:
«Что хочет реализовать себя непосредственно в данной действительности?»
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 3, Дорнах, 1 декабря 1918 г.)
С этим трудно спорить.
Именно так и должен работать исторический исследователь.
Не спрашивать сначала:
какой Россия должна быть?
А спрашивать:
что в её реальной истории снова и снова пытается осуществиться?
Штайнер прямо противопоставляет логику понятий логике наблюдения
Ещё показательнее другая формулировка:
«В реальной жизни человек видит разницу между понятийной логикой, логикой представлений и логикой наблюдения».
И затем:
«Если не захотят обратиться к отвечающему действительности мышлению… то никогда в общественной жизни не придут к Гётеанизму».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 9, 14 декабря 1918 г.)
Вот здесь мы практически получаем критерий для проверки самого Штайнера.
Логика понятия может быть внутренне безупречной.
Но действительность может иметь собственную логику, которая этой конструкции не соответствует.
Гётеанистический исследователь должен тогда следовать за явлением.
Не явление исправлять по понятию.
А понятие — по явлению.
Именно этого, как мне кажется, не происходит с Россией
Посмотрим ещё раз на исходную картину.
У Штайнера уже существует большая схема духовной истории человечества.
Есть последовательность послеатлантических культурных эпох.
Современная пятая эпоха связана с душой сознательной.
Следующая шестая — с Самодухом.
Эта будущая эпоха должна быть связана прежде всего с Восточной Европой и славянством.
Следовательно, Россия получает определённую будущую функцию.
Отсюда затем выводятся её современные качества.
Русский должен быть не слишком политическим, поскольку его настоящее назначение относится к другой исторической ступени.
Он должен обладать особой восприимчивостью.
Он должен хранить в себе будущую духовность.
Его интеллигенция должна сохраняться для грядущего Самодуха.
Его современная государственность не может считаться окончательным выражением его природы.
Получается, что сначала определяется место России в мировой эволюционной схеме, а уже затем истолковывается её история.
И вот здесь возникает проблема.
Что сказал бы гётеанистический метод?
Если следовать тому методологическому принципу, который сам Штайнер постоянно провозглашает, следовало бы поступить наоборот.
Мы должны взять русскую историю как явление.
Не заранее решая, чем она должна оказаться.
И посмотреть, какие формы в ней устойчиво воспроизводятся.
Например:
сильная государственность;
огромное территориальное пространство;
способность объединять множество народов;
православная духовная традиция;
постоянное усвоение чужих культурных форм;
одновременное сопротивление полному растворению в Западе;
острое переживание социальной справедливости;
напряжение между государством и нравственным сознанием личности;
стремление к универсализму;
способность после катастроф вновь восстанавливать большое политическое целое.
А уже после этого спрашивать:
какая внутренняя закономерность связывает эти явления?
Вот это было бы движением от феномена к идее.
Но у Штайнера движение часто идёт в обратную сторону
Берётся понятие:
русский народ антиполитичен.
Затем встречается исторический феномен огромной русской государственности.
Что должно произойти?
По гётеанистической логике стоило бы сказать:
видимо, наше понятие русского народа было недостаточным. Нужно расширить его так, чтобы государственное строительство тоже получило в нём место.
Но Штайнер делает другое.
Государственность оказывается чуждым элементом.
Русские политики действуют «не как русские».
То есть исправляется не понятие — исправляется статус явления.
Именно здесь схема начинает побеждать наблюдение.
То же самое происходит с революцией
Штайнер заранее знает, что русский народ готовит шестую культурную эпоху.
Затем появляется революция, охватывающая огромную страну.
Она должна была бы стать чрезвычайно важным объектом наблюдения.
Что именно в ней выражается?
Почему миллионы людей вовлекаются в движение?
Какие старые русские социальные напряжения находят в нём выход?
Что в большевизме действительно западное, а что уже переработано русской средой?
Но вместо этого появляется формула:
революция находится в «абсолютно неверном отношении» к будущей русской миссии.
То есть будущая схема уже позволяет вынести оценку настоящему.
Но разве гётеанист должен заранее знать, каким должно быть явление?
Особенно показательно понятие «истинной сущности народа»
Здесь есть ещё один очень интересный момент.
Сам Штайнер пишет:
«Догматизм присягает догмам. А догмы могут быть действенными только тогда, когда они тиранизируют действительность».
И противопоставляет этому мировоззрение, которое:
«как сама действительность, живо в себе».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Это прекрасная формула.
Но применим её к понятию «русской сущности».
Если наше представление говорит:
русский антиполитичен,
а история показывает столетия политического строительства,
что должно измениться?
Если русская сущность действительно является живым понятием, она должна расшириться.
В неё необходимо включить государственность.
Если же государственность просто объявляется неподлинной, то возникает опасность, что уже понятие начинает тиранизировать действительность.
Именно тем способом, который Штайнер сам считает признаком догматизма.
Конечно, Штайнер мог бы возразить
Он мог бы сказать:
внешняя история не исчерпывает сущности народа.
И это справедливое возражение.
Народ действительно нельзя свести к статистике войн, границ, правителей и государственных институтов.
В истории существуют глубинные духовные тенденции, которые могут долго не проявляться непосредственно.
Но из этого следует только одно:
нужно различать внешнее и внутреннее.
Из этого ещё не следует право объявлять неудобные внешние явления неподлинными.
Напротив, если духовная сущность реальна, она должна каким-то образом объяснить, почему народ на протяжении столетий создаёт именно такие формы.
Иначе между «сущностью» и историей исчезает связь.
Подлинная идея должна объяснять противоречия, а не устранять их
Возьмём русскую государственность.
Она действительно противоречива.
Русские одновременно создают сильное государство и постоянно жалуются на его давление.
Они способны на чрезвычайную государственную мобилизацию — и одновременно порождают анархизм, народничество, толстовство и революционный радикализм.
Вот настоящий феномен.
Гётеанистический подход должен спросить:
какая более глубокая идея позволяет понять одновременно оба полюса?
А не выбирать один из них в качестве подлинного, а второй объявлять искажением.
Возможно, настоящей русской закономерностью является именно напряжение:
между потребностью в большом государственном целом и стремлением к нравственной свободе от государства.
Это уже значительно живее, чем простая формула «русский антиполитичен».
Аналогично с Западом
Россия постоянно училась у Европы.
Но одновременно постоянно сопротивлялась Европе.
Пётр европеизирует Россию.
Через столетие возникает славянофильство.
Русская философия усваивает немецкий идеализм.
Но затем создаёт совершенно собственные формы.
Россия принимает марксизм.
А затем превращает его в советскую систему, которую сам западноевропейский марксизм не предвидел.
Какой здесь прафеномен?
Не просто «восприимчивость».
Гораздо интереснее:
способность принимать чужое, перерабатывать его и превращать в собственную форму.
Это понятие вырастает из истории.
Оно не требует заранее назначать России роль ученика Средней Европы.
И даже большевизм становится понятнее
Если смотреть не из схемы, а из явления, большевизм тоже перестаёт быть простой «ошибкой России».
Мы видим соединение нескольких линий:
западной марксистской теории;
русского революционного максимализма;
крестьянского земельного вопроса;
традиции общинности;
разрушения старой государственности;
стремления к социальной справедливости;
опыта мировой войны;
огромной потребности в восстановлении порядка.
Из этого соединения возникает специфически советская форма.
Она не была заранее заключена ни в Марксе, ни в «вечной русской сущности».
Она возникла в процессе истории.
Вот это и есть гораздо более гётеанистическое описание: наблюдать становление формы, а не классифицировать её относительно заранее известного будущего.
Главная проблема — знание будущего
И здесь мы подходим к самому глубокому источнику методологической трудности.
Штайнер считает, что знает будущую культурную эпоху России.
И именно это знание создаёт огромный соблазн.
Если мы знаем, чем растение должно стать, мы можем оценивать его нынешние состояния как этапы развития.
Но история народа — не ботанический организм с заранее известной взрослой формой.
Когда утверждается, что будущая Россия должна развивать Самодух, эта будущая форма становится критерием сегодняшней истории.
И тогда исследователь уже не свободен перед явлением.
Он заранее знает ответ.
Здесь духовное видение может стать препятствием познанию
Это парадоксально, но чрезвычайно важно.
Предположим, Штайнер действительно обладал духовными интуициями о будущем России.
Даже тогда остаётся методологический вопрос:
как проверить, правильно ли эта интуиция понята?
Именно здесь необходима эмпирическая история.
Она должна становиться контрольным механизмом духовного познания.
Если духовная интерпретация постоянно противоречит устойчивым историческим закономерностям, нельзя бесконечно объяснять это тем, что история пока «не соответствует своей сущности».
В какой-то момент нужно допустить:
возможно, сама духовная интерпретация была неполной или ошибочно понята.
Иначе духовное исследование теряет способность к самокоррекции.
В этом и состоит настоящий гётеанизм
Гётеанизм ценен не тем, что он якобы позволяет однажды найти правильную идею явления.
А тем, что мысль сохраняет подвижность перед самим явлением.
Новый факт может потребовать нового понятия.
Новая форма — расширения прежней идеи.
Противоречие — не повод удалить неудобный факт, а повод углубить понимание.
Именно поэтому живое понятие отличается от схемы.
Схема знает заранее.
Живое мышление продолжает смотреть.
И здесь Штайнер оказывается в неожиданном противоречии с самим собой
В отношении социальных теорий он говорит:
не навязывайте действительности абстрактных программ.
В отношении познания:
различайте логику понятий и логику наблюдения.
В отношении догматизма:
не позволяйте догмам тиранизировать действительность.
В отношении Гёте:
ищите мышление, отвечающее самой реальности.
Но в отношении России мы слишком часто видим противоположное движение.
Сначала:
шестая культурная эпоха;
Самодух;
особая миссия Востока;
антиполитичность;
восприимчивость к Средней Европе.
Затем — историческая Россия.
А то, что не помещается в систему, объявляется вторичным или неподлинным.
Получается довольно горький парадокс:
Штайнер критикует абстрактное мышление именно теми аргументами, которые можно обратить против его собственной историософии России.
Возможно, ошибка была не в духовном познании как таковом
Это тоже важно подчеркнуть.
Из всего сказанного не следует, что любые духовные представления о народах бессмысленны.
Можно предполагать существование духов народов.
Можно искать долговременные закономерности их развития.
Можно даже говорить о будущих возможностях культуры.
Проблема возникает тогда, когда гипотеза о духовной сущности получает иммунитет от исторической проверки.
Тогда духовная наука превращается из метода познания в систему объяснений.
И любое явление начинает получать место в уже готовой картине мира.
Поэтому я бы предложил простой принцип
Ни одна духовнонаучная схема не должна иметь права отменять исторический факт.
Она может его объяснять.
Углублять.
Связывать с другими фактами.
Показывать в нём ранее незамеченную закономерность.
Но если для сохранения схемы приходится снова и снова говорить:
это не настоящая Россия;
это русский, действующий «не как русский»;
это чужое влияние;
это неправильная революция;
это ещё не проявившаяся сущность, —
то необходимо проверить уже не Россию.
Необходимо проверить саму схему.
И это, как ни парадоксально, будет не отказом от Штайнера, а более последовательным применением его собственного гётеанистического требования.
Не сохранять учение любой ценой.
А позволить действительности исправлять понятие.
И тогда остаётся последний шаг.
Если отказаться от заранее назначенной России духовной роли, какую Россию мы увидим, если попробуем вывести её идею из всей полноты её реальной истории?
Не только из интеллигенции.
Не только из православия.
Не только из государства.
Не только из революции.
А из всей исторической биографии — со всеми её противоречиями.