13. Россия, которой не увидел Штайнер
Мы подошли к заключительной публикации нашего цикла.
На протяжении двенадцати частей мы пытались не опровергать Рудольфа Штайнера вообще и не отрицать возможность духовной миссии России, а поставить значительно более конкретный вопрос:
насколько образ России, созданный Штайнером, соответствует реальной русской истории?
И постепенно обнаружилось странное противоречие.
Штайнер чрезвычайно высоко ставит будущую Россию.
Но современную и историческую Россию он понимает намного хуже.
Русский народ у него антиполитичен.
Государственность противоречит его настоящей природе.
Русская революция находится в «абсолютно неверном отношении» к его будущему.
Самостоятельное русское цивилизационное самоутверждение легко превращается в панславизм.
Зато определённая оппозиционная интеллигенция и восприимчивость к духовному импульсу Средней Европы получают положительный смысл.
В результате возникает парадоксальная Россия:
великая в будущем, но почти постоянно ошибочная в настоящем.
Может быть, проблема состоит не в России?
Может быть, нужно иначе поставить сам вопрос?
Начать не с миссии, а с истории
Штайнер сам сформулировал методологический принцип, с которым трудно не согласиться:
«Нужно работать с действительностью. Человек работает против действительности, когда считает, что с помощью абстрактно-абсолютных идеалов в ней можно сделать что-то полезное».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 3, Дорнах, 1 декабря 1918 г.)
Попробуем применить этот принцип к России.
Не будем заранее спрашивать:
какую миссию Россия должна выполнить в шестой культурной эпохе?
Спросим иначе:
какие устойчивые закономерности проявились в тысячелетней русской истории?
И уже из них попробуем понять возможное направление будущего.
Тогда перед нами появляется совсем другая Россия.
Первая закономерность: государственность
Первое, что невозможно вынести за скобки, — необычайная устойчивость государственного импульса.
Русь пережила раздробленность.
Монгольское нашествие.
Смуту.
Революцию.
Гражданскую войну.
Распад Российской империи.
Распад Советского Союза.
И снова и снова после катастроф возникает стремление восстановить большое политическое пространство.
Поэтому государственность в России трудно считать случайной оболочкой, навязанной «подлинному народу».
Она относится к самой исторической биографии России.
Но это вовсе не означает обожествления государства.
Русская история показывает одновременно и противоположный полюс — постоянное недоверие к власти, нравственный протест против неё, бунт, анархизм, революционность, толстовское отрицание государства.
Следовательно, прафеномен России, вероятно, заключается не в антиполитичности, а в напряжении:
между необходимостью большого государственного целого и стремлением сохранить нравственную свободу человека перед государством.
Вот уже более сложное, но и более исторически живое понятие.
Вторая закономерность: Россия постоянно принимает чужое
Здесь Штайнер увидел реальную черту.
Россия действительно чрезвычайно восприимчива.
Она принимает христианство из Византии.
Государственные и военные технологии — из Европы.
Философские идеи — из Германии и Франции.
Марксизм — с Запада.
Науку — из общеевропейского пространства.
Но Штайнер, на мой взгляд, недооценил вторую половину процесса.
Россия никогда не остаётся просто воспринимающей.
Она перерабатывает полученное.
Византийское христианство становится русским православием.
Европейская литература — Пушкиным, Гоголем, Толстым, Достоевским.
Немецкая философия — русской религиозной философией.
Европейская государственная модернизация — Российской империей, совершенно не похожей на европейские национальные государства.
Марксизм — Советским Союзом, которого Маркс едва ли мог представить.
Поэтому основная способность России, возможно, не восприимчивость, а творческое преобразование воспринятого.
И это намного важнее.
Третья закономерность: Россия существует на границе цивилизаций
Россия никогда не была просто восточноевропейской национальной страной.
Её история развернулась на пространстве между Европой, Кавказом, Центральной Азией, Сибирью и Дальним Востоком.
Православие соседствовало здесь с исламом.
Христианство — с буддизмом.
Славянские народы — с тюркскими, финно-угорскими, кавказскими и множеством других народов.
Это пространство складывалось тяжело, нередко насильственно и далеко не идиллически.
Но сам исторический результат невозможно отрицать:
Россия стала местом длительного взаимодействия совершенно различных культурных миров.
И здесь появляется одна из возможных разгадок её универсализма.
Русскому историческому сознанию трудно окончательно замкнуться в модели обычного этнического национального государства.
Потому что сама Россия исторически больше этнической России.
Россия не Восток против Запада
На протяжении двух столетий русская мысль мучительно спорит:
мы Европа?
мы Азия?
мы особая цивилизация?
Но сама история как будто постоянно отвечает:
Россия — не просто один из этих полюсов.
Она воспринимает Европу, но не растворяется в ней.
Живёт в Азии, но не становится просто азиатской цивилизацией.
Получается не географическая середина, а культурная функция:
соединять различные исторические миры внутри одного пространства.
И здесь идея будущего Самодуха может получить совершенно другой смысл.
Самодух не должен упасть с неба
У Штайнера шестая культурная эпоха во многом выступает как будущее назначение России.
Сегодня русский человек ещё лишь готовится к нему.
Когда-нибудь раскроется то, что сейчас существует как духовный зародыш.
Но такой подход создаёт опасность: будущее оказывается почти независимо от реальной истории.
Можно предложить иной взгляд.
Если Самодух действительно должен быть связан с Россией, то его предпосылки должны уже быть видны в русской исторической биографии.
Иначе мы имеем не закономерность развития, а пророчество.
Что же может быть такой предпосылкой?
Возможно, именно способность связывать различное, не уничтожая полностью различий.
От национального к наднациональному — но не через уничтожение национального
Русская история постоянно порождает стремление выйти за пределы чисто национального самоутверждения.
Православная идея вселенскости.
Имперская идея многонационального государства.
Достоевское «всечеловеческое».
Советское братство народов.
Даже при совершенно различных и часто противоположных идеологиях повторяется одна и та же структура:
Россия пытается создать пространство, внутри которого разные народы входят в более широкое целое.
Эти попытки далеко не всегда удавались.
Они сопровождались принуждением, противоречиями и конфликтами.
Но сам импульс повторяется.
И именно повторяемость делает его интересным.
Возможно, русская универсальность рождается не из отрицания русского начала, а наоборот:
русские исторически выполняют функцию одного из главных связующих элементов большого многоцивилизационного пространства.
Не раствориться самим.
И не растворить остальных.
А создать возможность совместного исторического существования.
Это чрезвычайно трудная задача.
И Россия постоянно решает её несовершенно.
Но именно поэтому здесь можно говорить не о готовой миссии, а о реальном процессе обучения.
И тогда государство получает другой смысл
Если принять такую гипотезу, становится понятно, почему государственность так важна для России.
Огромное разнородное пространство невозможно было удерживать одной этнической солидарностью.
Государство становилось внешней формой того единства, которое ещё не могло существовать как свободное духовное единство.
В таком случае сильное государство — не противоположность будущей русской миссии.
Оно может быть предварительной исторической формой того, что когда-нибудь должно осуществляться более свободно.
Сначала единство удерживается властью.
Затем правом.
Затем культурой.
А когда-нибудь, возможно, сознательным признанием другого человека и другого народа.
Тогда путь к Самодуху идёт не через разрушение русской истории.
Он проходит через её преобразование.
Социальная справедливость тоже нельзя удалить из русской судьбы
То же относится к революции и советскому периоду.
Мы уже говорили: марксизм пришёл в Россию с Запада.
Но огромная сила, которую приобрели идеи равенства и социальной справедливости, требует объяснения из самой России.
Русское сознание всегда чрезвычайно болезненно относилось к вопросу правды.
Не только юридической истины, но именно правды как нравственной справедливости.
Отсюда русский максимализм.
Отсюда неприятие общества, в котором одни существуют за счёт унижения других.
Отсюда и революционная опасность:
если реальность не соответствует правде, возникает желание уничтожить реальность и немедленно построить правду.
Большевизм довёл этот импульс до катастрофического максимума.
Но сам импульс к социальной справедливости от этого не становится нерусским.
Следовательно, советский опыт тоже должен быть включён в понимание России, а не объявлен историческим недоразумением.
Россия учится соединять то, что кажется несовместимым
Если попытаться теперь собрать основные линии вместе, возникает удивительная картина.
Россия постоянно пытается соединить:
государство и свободу;
личность и общину;
национальное и наднациональное;
Европу и Азию;
традицию и модернизацию;
религию и социальную справедливость;
различные культуры и народы;
собственную идентичность и универсальное человечество.
Каждый раз возникает перекос.
Сильное государство подавляет свободу.
Свобода разрушает государство.
Универсализм начинает подавлять национальное.
Национальное превращается в отрицание универсального.
Равенство переходит в насилие.
Духовность отрывается от реальной жизни.
Но после каждого кризиса Россия снова возвращается примерно к той же задаче.
Вот это уже можно назвать историческим прафеноменом.
Возможно, здесь и находится путь к Самодуху
Если употреблять антропософскую терминологию, Самодух не должен означать исчезновение национальной индивидуальности.
Он должен означать способность человека свободно преобразовывать то, что прежде действовало природно, наследственно и коллективно.
На уровне цивилизации этому мог бы соответствовать переход:
от единства через принуждение —
к единству через сознание;
от терпимости —
к действительному пониманию другого;
от механического многонационального государства —
к свободному культурному взаимодействию;
от заимствования —
к сознательному синтезу;
от абстрактного интернационализма —
к реальному наднациональному братству.
Если Россия когда-нибудь придёт к этому, Самодух действительно можно будет связать с её историей.
Но тогда он возникает не потому, что России заранее назначена шестая эпоха.
Он вырастает как результат тысячелетнего опыта соединения различий.
Именно этого исторического пути Штайнер почти не увидел
Штайнер увидел русскую духовную восприимчивость.
Увидел стремление к будущему.
Увидел особое отношение русской интеллигенции к абсолютным вопросам.
Увидел конфликт России с западным политическим миром.
Вероятно, почувствовал и действительно глубокий универсалистский импульс.
Но он почти не увидел:
созидательного смысла русской государственности;
евразийского характера российской истории;
способности России не просто воспринимать, а перерабатывать чужие культуры;
положительного содержания русской цивилизационной самостоятельности;
исторического значения советского социального опыта;
роли русских как связующего народа внутри огромного пространства.
В результате его Россия оказалась слишком узкой для самой России.
И здесь особенно важна его собственная формула
Штайнер говорил:
«Догматизм присягает догмам. А догмы могут быть действенными только тогда, когда они тиранизируют действительность».
(Р. Штайнер. GA 186, лекция 10, 15 декабря 1918 г.)
Может быть, лучший способ сохранить живое отношение к самому Штайнеру состоит как раз в том, чтобы не превращать его слова о России в догму.
Не доказывать любой ценой, что каждая его характеристика была непогрешимой.
Не вычеркивать исторические факты, которые ей противоречат.
А продолжить исследование там, где остановился он сам.
Россия не «ожидающая культура»
Мне кажется, именно эту формулу необходимо пересмотреть прежде всего.
Россия не просто ждёт свою будущую эпоху.
Она уже более тысячи лет проходит собственный цивилизационный путь.
Крещение Руси.
Монголы и Орда.
Москва.
Империя.
Европеизация.
Русская культура XIX века.
Революция.
Советский эксперимент.
Победа в Великой Отечественной войне.
Распад СССР.
Новый поиск идентичности.
Это не длинное предисловие к настоящей России.
Это и есть Россия.
Со всеми ошибками.
Со всеми трагедиями.
Со всем величием.
И если у этого пути существует духовный смысл, он должен быть обнаружен в нём самом, а не вопреки ему.
Россия будущего должна вырасти из России прошлого
Поэтому итоговая формула нашего исследования может звучать так:
будущая Россия не должна наконец стать тем, чем она никогда раньше не была.
Она должна сознательно преобразовать то, чем была всегда.
Её государственность должна стать менее принудительной и более правовой.
Её многонациональность — перейти от административного сосуществования к свободному культурному взаимодействию.
Её восприимчивость — стать сознательной способностью к синтезу.
Её социальное чувство — освободиться от революционного насилия.
Её универсализм — перестать требовать отказа от национальной идентичности.
Её положение между Востоком и Западом — превратиться из вечного раскола в осознанную посредническую функцию.
Тогда будущее действительно будет продолжением истории, а не её отрицанием.
И, возможно, в этом Россия действительно имеет мировую задачу
Но эту задачу нельзя объявить заранее.
Она должна быть доказана самой историей.
Если Россия действительно сумеет создать такую форму жизни, в которой различные культурные и религиозные традиции смогут взаимодействовать, не теряя собственной индивидуальности;
если сможет соединить сильное историческое целое со свободой человека;
если социальная справедливость перестанет требовать уничтожения несогласных;
если универсальность перестанет означать обезличивание;
тогда можно будет говорить о новом культурном принципе.
И возможно, антропософское понятие Самодуха действительно окажется подходящим для его описания.
Но тогда оно будет именем обнаруженной исторической закономерности, а не схемой, которой история обязана соответствовать.
Вместо заключения
В начале нашего цикла стоял вопрос:
какую Россию видел Рудольф Штайнер?
Теперь можно ответить.
Он видел Россию будущего значительно яснее, чем Россию историческую.
Именно поэтому его образ одновременно вдохновляет и вызывает сомнение.
Он почувствовал в России огромную ещё не раскрытую возможность.
Но, пытаясь определить её содержание заранее, слишком часто объявлял неподлинным то, что составляло реальную русскую историю.
Государство.
Политику.
Цивилизационную самостоятельность.
Революцию.
Советский опыт.
Сопротивление внешним культурным схемам.
Поэтому продолжение духовного исследования России требует не отказаться от Штайнера.
Оно требует сделать то, чему он сам учил:
вернуться к явлению.
Посмотреть на Россию без заранее приготовленного ответа.
Позволить её тысячелетней истории самой обнаружить свою идею.
И только после этого спрашивать о будущем.
Потому что подлинное будущее народа не приходит вопреки его биографии.
Оно является тем, во что эта биография способна свободно преобразиться.
И если будущая культура Самодуха действительно связана с Россией, то путь к ней, вероятно, проходит не через отрицание русской истории, а через её сознательное преображение.
Возможно, именно эту Россию — не ожидающую своего будущего, а уже тысячелетие создающую его собственной историей — Рудольф Штайнер и не успел увидеть.